Суббота, 19 09 2020
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Умит Тажкен (Казахстан). Малая проза  

  • Среда, 22 января 2020 12:51
  • Автор  Созвучие

 

ПРОГУЛКА ПО ПРОШЛОМУ

Сын вывез меня на природу, к речке.

Я не просила.

По дороге, не говоря мне, завернул к родственникам. У них я не была давно, а они  помнили  моих родителей, сделавших для них очень многое.  С его молчаливого согласия я пробыла у них столько, чтоб не надоесть родственникам и не задержать сына.

Сын не такой, каким часто вижу я его в последнее время - раздражительным, постоянно спешащим.

По пути он заезжает к моей  давней подруге, работающей в придорожном кафе. Она радуется нам. Угощает нас пирогами, я её - коньяком.

Сын останавливает машину у речки. Я все время молчу, полагаясь (на волю случая или сына?)  Он уходит куда-то вниз, к речке.

Я долго сижу одна в машине с открытыми окнами. Никуда не рвусь, мысли текут вяло. Все происходит как при замедленной съёмке. Оглядываюсь окрест. Зеленые деревья, горы, шум воды, заглушающий всё, кроме тишины. Только где-то близко шпак отрывисто и дерзко просвистит что-то. И все...

Как хорошо слушать шум речки, к которой привёз чуткий любящий сын, заподозривший что-то неладное и отреагировавший сразу!  Как хорошо увидеть подругу, с которой связаны уже долгие, долгие годы! Дружба с ней - ровесница сына, которому тридцать лет.

Я прошу сына в следующий такой раз отвезти меня к другой подруге, с которой тоже связаны многие годы моей жизни.

История той подруги делится на два этапа: до и после. Так  вот, сейчас - это "после".   Она уже не ждёт меня. Я не смогу угостить её пивом, которое она любила. Она на кладбище.

Я поеду туда. Сяду у её изголовья. Поглажу её имя, высеченное на мраморе.

И вспомню всё хорошее и светлое, что связывало нас...

                                                            Навевает  тихо

                                                                            ветерок печаль:

                                                             вечность  и мгновенье...

                                                                               И...    дорога вдаль...   

        

ПРИЗНАНИЕ

 

Это не просто, как может показаться.

Работать  вместе с взрослыми  сыновьями, имеющими свои семьи. Сейчас много стало таких женщин. Все время быть вместе. И на работе, и  вне.

Большое искусство не надоесть друг другу. Уметь быть рядом, но одному,  или рядом, но не  раствориться в толпе. Родственников. Не самой, ни сыновьям. Потому   что это разрушает или подтачивает изнутри личность. Терпеливо  вести по жизни, помогать постигать все премудрости нелегкого бытия, в которой сам себе и маленькое государство, и в то же время уязвимая семья.  В которой ты еще более уязвимая мать, старающаяся  не заслонять собой  сыновей, а дать им опериться. Беречь их самолюбие, дать сказать им собственное "я", и  в то же время  умело направлять их. Собрать воедино усилия и потенциал каждого и всех вместе, чтобы не  только выжить, но и достойно выстоять.        И вместе с тем, все сделать так, чтоб сыновья не невзлюбили, не отдалились когда-нибудь за чрезмерную властность, за  невольную  жесткость.

Где та невидимая грань, за чертой которой  заканчивается  взаимопонимание и любовь, а начинается  вражда самых близких людей?!   Она невидима. Этим и опасна.

Я жду  возмужания  и  зрелости  сыновей, чтоб передать всё и отдалиться от дел. Я постараюсь вызволить  всю свою мудрость, чтоб осуществить это.

Я люблю вас, мои сыновья!   Я зачала вас в любви... Все долгие месяцы вынашивала вас в любви... С любовью я показала вам этот мир... Я старалась, насколько мне это удавалось, заполнить ваш мир своей  оберегающей, но не тяготящей  любовью.

Я хочу вместе с вами обойти все рифы на вашем пути...  Рядом, но следом.

Насколько хватит сил.

 

ВЕЧНО МОЛОДАЯ  МУЗА ЗРЕЛОЙ  ЖЕНЩИНЫ

 

Муза, говорят, бывает разной.

Моя муза – особенная. Она очень молода.  Пуглива.  Нетерпелива.

По-юношески прямолинейна, резка. Даже агрессивна (когда в ней сомневаются… потому что она сама сомневается).

Она только пробудилась во мне.    Не знаю, на какое время.

О, Создатель, благодарение Тебе!

 Мне не надо ее звать или ждать. Она во мне.  Юная, горячая, искренняя...  настоящая...

Все переплелось. Мои праздники и будни, реальность и мечты. Теперь у меня свой тонкий, хрупкий мир, как прозрачный воздух, с паутинками, в солнечный день бабьего лета.

Две чудные женщины во мне: моя вечно молодая муза, излучающая что-то новое, трепетное через быстрое перо на белую бумагу, и  зрелая женщина, чутко, с восторгом прислушивающаяся к ней.

Не принимающая на веру ничего, но все еще доверчивая и наивная...

 

ПРЕДДВЕРИЕ...

 

Слова складываются во фразы. Фразы – в летящие  строчки-предложения.               Короткие, маленькие, рваные -  разные. Как  осколки. Вспышки  эмоций.  Отражение  колебаний  чувств. Когда голос, задыхаясь, срывается от гнева  или звенит от  счастья, слова иногда вырываются по одному. С трудом. Так и тут, в каждом слове - всплеск.        Они ложатся на бумагу неровными скачущими буквами, как будто кровь в венах вибрирует, то бурля, то клокоча. То от ярости,  то от радости,  то от негодования,  то от ликования. Передавая  боль, гнев,  радость через пальцы, крепко сжимающие перо.  Слова, идущие от  сердца. Тук-тук,  тук-тук.

В следующую минуту  не знаешь, что выведет перо. Подчиняясь бурлящей крови и  беспокойной  мысли...

Строчки сложились. Они искренни в своем порыве. Наступает  умиротворение.

И радость. От созданного. В  преддверии  следующих  фраз...

             

СМЯТЕНИЕ   СЕРОСТИ

 

Серый день.

Дождь  -  мелкий, моросящий, непрекращающийся.

Старая одежда.

Небрежность в одежде, небрежность во всем. Рассеянность.

Усталость. Души, чувств, нервов.

Серая тоскливость и холодное равнодушие  всех.

           Серость, серость, серость...

                                                   Это конец белого.

                       Хотя...  Она же и начало белого.                                                             

 

МАЛЕНЬКИЙ БУКЕТ

 

В последние  годы,  ранней  весной я дарю себе маленький  букетик  гиацинтов.

Непременно насыщенного сиреневого цвета. Розовые мне неинтересны.

Сразу же по приходу домой спешу срезать ленточку, туго стягивающую  в одно целое букет – освобождаю их от плена.          

С некоторых пор моей  спутницей стала ... печаль. Тихая.  Кажется, уже ничто не может сильно обрадовать меня. Как раньше, когда от радости  кровь учащала  пульс, даже сердце заходилось.

Но в новой моей спутнице свое достоинство – я приобретаю равновесие. Состояние – без особых  всплесков или раскачиваний...

Сиреневый гиацинт... Он сквозит в гамме цветов на закате дня.

Зрелая зрелость. Её цвет - светлая  печаль с оттенком  сирени.

Во  всяком  случае –  у меня.

 

ПОВТОРЯЮЩИЙСЯ СОН

 

Сухонькая пожилая дама долго сидит, невидяще глядя куда-то в угол. Жизнь прожита длинная. Пролетела она быстро. Много было в ней всякого… Но врезался в память тот день, когда однажды пришел фининспектор и потребовал погасить задолженность по налогу за единственную корову. Мать, не зная, что делать, засуетилась и, испугавшись, что могут увести корову-кормилицу, в растерянности пообещала вскоре расплатиться. Вот только продаст три метра ситца – единственное, что у нее было, так как денег нет, а в колхозе платят трудоднями.

Так и сделала – продала, расплатилась.

Назавтра её посадили в тюрьму. За спекуляцию. Оттуда она уже не вышла. Ей было немногим более двадцати лет.

Стерлись из памяти черты лица матери, остался только расплывчатый образ. Нет и могилки… Яркие детские отрывочные воспоминания о самом близком и родном на свете существе порой жгли горькой горечью, но одновременно и согревали в минуты отчаяния. Ведь все-таки она кое-что помнит, она успела познать любовь матери, в отличие от многих своих сверстниц.

Но три метра ситца в цветочек до сих пор стоят перед глазами. В неизбывной тоске вспоминает она юную женщину, которая теперь настолько младше её, что годилась бы и во внучки.

«Мама, мамочка!» – кричит она той юной женщине в повторяющемся иногда сне. Горько плачет, скуля, словно маленький брошенный щенок, пытаясь догнать её и ухватиться за подол.

 

КОВАРНАЯ БУКВА

 

Ручка скользит по блестящей поверхности  бумаги. Текст  идет  более  или  менее быстро, пока не наткнется на букву «я».  Эта коварная буква в середине слова вроде  бы ничего не значит. Но стоит ей занять позицию самостоятельную – все! Она сразу же преображается, она подбоченивается, или гордо выпячивается или презрительно выгибается, или высокомерно вытягивается. Не совладать! Некоторые стараются избегать ее. Но некоторые с нею дружат. Но она одинаково коварна со всеми.

Написать «Я»  – выдать себя, показать какой ты есть –  гордый или высокомерный, преуспевающий или неудачливый, уверенный или робкий.   Особенно нервные  авторы не выдерживают -  подправляют ее.  А  это целая проблема.  Буква не слушается,  вырывается, высказывая нахальный норов. Приходится еще раз подправить – опять не то: она становится жирной, неопрятной,  выдавая все сомнения.  Автору даже нехорошо: проклятая буква выдает с головой – и амбициозность, и тщеславие, и гордость, и бог знает,  что могут подумать!

От усердного желания автора выписать ее как можно скромнее,  она становится еще более жеманной, еще более броской, еще более дерзкой, как  самоуверенная девица…  Толстенькой, кругленькой, как  веселенькая баба. Долговязой, как жердь, с вытянутым  овальным верхом. Как  вздорный мужичок… 

Я, я, Я, я, я, Я,  Я, яяя… яяя…  Я,  Я,  Я…яяя…яяя…

Неправда ли у каждой из них свой характер?!

                                                 

ЧЕТВЕРО В КОМНАТЕ

                                                                        

Нестарый еще мужчина уже отходил. У изголовья висела маленькая иконка Божией Матери, а у изножья сидела женщина. Время от времени в тёмную комнату с линялыми обоями заходили двое мужчин. В душной, пропитанной лекарствами комнате, сразу же распространялся запах сигаретного дыма. Мужчины растерянно поглядывали на своего друга, тонкие черты лица которого напоминали лик Иисуса с полотен старых мастеров. Они подавленно молчали и вскоре опять выходили. Женщина оставалась сидеть и, когда больной начинал  беспокоиться или постанывал, она слегка массажировала ему ноги (как попросил, уходя по каким-то срочным делам, его единственный сын). Еще накануне сын попросил друзей отца посидеть с больным, объяснив, что тот очень плох и что у него судороги.  Сын уже имел своих детей, но был в разводе, хотя его жена вместе с детьми жила в этой же четырехкомнатной квартире «золотого квадрата». Из соседней комнаты доносился шум, слышались приглушенные голоса. Там находились бывшая жена больного со своим новым мужем и кто-то еще.

Женщина пыталась время от времени сотворить, как умела, короткую  молитву. Со страхом она осознавала, что именно ей в любую минуту придется столкнуться с тем, чего так опасались мужчины, то входя, то выходя из комнаты. Но стоило ей только начать, как шум или стук передвигаемой за стеной мебели прерывал её. Или же ей просто становилось не по себе. И когда больной постанывал, она суетливо приподнимала край одеяла и обеими ладонями потирала ступни ног, избегая его пристального взгляда, который надолго останавливался на ней. Она чувствовала себя как будто виноватой в чем-то перед ним, может быть, в том, что вот он уходит, а они остаются и хотят поскорее вырваться из этой душной  квартиры. Удивительно, но взгляд у него был осмысленным. Он находился в полном сознании. Он только не мог говорить. Впрочем, он и раньше едва разговаривал – результат  последствий аварии.

Был он красавцем, успешным журналистом, талантливым писателем, любил и был любим. Много было у него знаменитых друзей…

И вот, о боже! Конец его пути… Грязные старые обои с выцветшими розочками, несвежее постельное белье… Но зато хороший сын… И вот они, его друзья, правда не такие знаменитые, какие у него бывали в молодости, но все же…

Он снова застонал. Она приподнялась, поправила одеяло, да так и осталась стоять перед ним, чувствуя невозможность молчания. 

– У тебя, Саша, славный сын, – сказала она вдруг.

Он едва шевельнул головой. Глаза горели, как уголья.

– У тебя  неплохие  друзья, то есть, еще мы, не правда ли?! – попыталась она пошутить.

Он опять вроде кивнул. И вдруг неожиданно для себя она протянула руку к его голове, погладила его посеребрённые волосы, и на миг задержавшись, дотронулась до его небритой щеки. Так она пыталась сделать хоть что-нибудь, чтобы отвлечь его от горестного бремени последних минут. Чтобы не так тяжко было ему уходить. Словно старалась защитить, утешить, согреть его мимолетной лаской. Как если бы она была его сестрой или даже матерью.

Вошли мужчины. Теперь в тесной комнатке их было четверо[1] – три казаха и он, если не считать иконки Божией Матери на стене.

                                             

                                  Прошлое как сон. Сон как явь

   

Надо было купить   такую  мелочь, как вязанная шапочка, в которой, честно говоря, и необходимости-то не было. Но ни одна из имеющихся  не нравилась  - то вязка не та, то форма.

И мой милый решил свозить меня туда, где выбор больше. А на самом деле это был просто повод   сделать мне приятное.

И вот мы едем. Дорога вьётся, устремляясь вдаль. Никого нет  вокруг. Ни души. Яркий солнечный день, степь, птички, вдруг взлетающие по обочинам. Милый  рядом. Он молчит. Он сосредоточен на дороге. Нежность к нему переполняет мое сердце...

... То был сон. Продолжительностью  в  мгновение.

Отражение прошлой  яви. Продолжительностью в  жизнь.

 

ИЛЛЮЗИИ, ИЛЛЮЗИИ…

 

Луна высоко в поднебесье ярко освещает  все вокруг.  Время от времени, маясь  без сна, подхожу к окну. Уже потушены огни на высокогорном лыжном курорте. Чуть левее от пика Комсомола. Потушены огни и на колесе обозрения возле Меги. Но сон не приходит. Планшет. Чья-то ссылка. Евгений Дога, «Граммофон».

Послушала раз, другой, третий. Мысли всецело безоглядно устремились вслед за чудной мелодией. Пришло хоть на какое-то время спасительное забвение.  

Заснуть удалось только под утро. Утро – никакое. Скорый завтрак. И на воздух. Скорее на воздух. Нельзя жить всё время прошлым.

В глубине парка, отдалённой от шоссе, крона зарослей  боярышника  сплошь усеяна привядшими бордовыми гроздьями плодов. Среди голых светло-серых густо разросшихся веток снуют несколько чёрных скворцов, перелетая с ветки на ветку, высматривая, выискивая ягоду получше. Только черные скворцы, да поодаль несколько  синичек. Ни сорок, ни ворон, ни афганских скворцов. Показался вдали мужик с собакой. Подойдя поближе, он переложил поводок в противоположную от меня руку и сошел с тропки, уступая дорогу.

– Низьльляя… – вдруг сказал он. Серьезно, без намека на улыбку.

Наверное, китаец.

На деревьях вдоль дороги ягоды тёмные, почти чёрные, сморщенные. Навряд ли ими прельстятся, хотя в морозные дни конца зимы, может, и они пойдут во благо. В зарослях много всякой живности. Перебегает дорогу  белка. Вот и не злая собака встретилась.

В наушниках – ночной вальс. Получается, все-таки не ночь навеяла грезы. Вновь стало легче. Мелодия захватывала, утешала, утишала…

Бесконечные монологи, нескончаемые упрёки себе. Копание и самоанализ. И только дорога действительно лечит. Монологи прерывает только музыка. И тогда понимаешь: твои монологи, твоё несовершенство – как  это мелко по сравнению с тем, что пережили другие. И тогда наступает смирение, принятие всех моментов слабости в своей жизни. Но надолго ли?  Ведь и вечность состоит из переходов и перепадов.

 

ИЗВЕЧНЫЕ ВОПРОСЫ

 

Извечные  вопросы.   Кто  виноват?  Что  делать?

Виноват  весь  мир.  Что  делать?  –  Убивать. Стрелять даже в спину бегущего ребенкаЭтому  ребенку  нет и двух лет, а в него всадили пулю. И боль сочится из его больших влажных глаз.  Выходит, ребенок в этой войне тоже боец.

На  билборде  на  лбу  кандидата  разлита  красная  краска.  Она  капает,  как  кровь. Это  тоже  выстрел  в  спину:  ночью  краской  в  лоб.

В  почтовом  ящике – листовка-выстрел. Кандидат  разоблачает  противника. Не щадит.  Но он ведь тоже вышел оттуда. Зачем  же снова стремится  туда?

Недавно убили молодого цветущего мужчину. Соседа. Говорят, его заказали. У него осталась мать. Ей восемьдесят четыре года. Она тоже ребенок. Что ей сказать, глядя в её слезящиеся, обезумевшие глаза, сочащиеся болью?

Она  тоже получила свою пулю в спину.

Извечные вопросы: Кто виноват?  Что делать?

 

Отрывок из повести «На берегу»

 

Света в селе снова нет: сгорела проводка. Соседи беспокойные. Скаковые лошади, которых накануне завезли в двух огромных машинах и загнали в обширное подворье, бьются время от времени о хилую стенку профнастила. Хозяева стерегут их, высвечивая пространство светом фар – завтра көкпар[2]. Часов в десять поднялся сильный ветер, но вскоре стих. Не спится. Сквозь большие окна струится лунный свет. Слышен откуда-то издалека лай собак.  В полночь выключили фары. Все стихло. Лошади угомонились.

Наутро цепочка всадников потянулась к небольшому ипподрому у трассы. Чёрные, словно прокопчённые лица. Фигуры, ряженные в видавшие виды национальные костюмы, сшитые из дешевых блескучих китайских материалов.

На окраине села на новых участках только-только, несмело, начинали строиться. Поэтому ещё пели жаворонки, другие мелкие певчие птички, которых здесь называют наурызык, полно ласточек, кукушек, сорок.  Через забор в поле в высокой траве можно было найти гнезда жаворонков. Гнездо жаворонка – это настоящее архитектурное сооружение. Внешняя сторона состоит из искусно сложенных более крупных почти одинакового диаметра (словно их измерили специально) сухих стебельков с засохшими листьями. Края и верх – из прутиков поменьше. Внутри гнездышка – очень мелкие соломинки, а дно устлано листочками мягкой, нежной травы. И каждый прутик – важная составляющая, «несущая балка», которая в свою очередь скреплена «связкой». А само переплетение напоминает метод плетения корзиночки из ивовых веток. Любовно, тщательно построенное светло-серое здание. 

Была середина мая. Звала в ночи какая-то птица. Один-единственный сверчок стрекотал несмело. И при свете полной луны молодой мужчина, оралман из  Китая,  рыл неподалеку траншею под фундамент своего дома. Только слышен был иногда приглушенный стук лопаты о мелкие камни. Соседи так и заснули  под этот звук. И рано поутру он уже работал. И ночевал тут же в шалашике, который сам соорудил. Днем к нему приходила жена с грудным ребенком, ютившаяся у кого-то в селе.

Пройдет несколько лет. Кругом всё будет застроено. Те же самые или похожие всадники в блескучей одежде появятся вновь. Но не будет уже жаворонков, не будет  наурызыков, и даже ласточек, не говоря уж о зелёных щурках. Но будет луна нарастающая, а через минуту уже убывающая – как бы и нет полноценного полнолуния.

 

Отрывок из повести «9 умр для одной уммы»

 

У подножья горы Арафат в Мекке бросился в глаза сухой букет – загадочная  роза Иерихона, воспетая  одним из моих любимых  писателей Иваном Алексеевичем Буниным.

От основания деревянистого корня цветка отходили крупные плотные ветки. Загибаясь внутрь, они образовывали похожую на шар, внешнюю броню-защиту, через которую просматривались более мелкие отросточки-веточки, сплошь усеянные засохшими миниатюрными коробочками соцветий. Они по форме напоминают полураскрытый бутон. Под обжигающим  солнцем среди раскалённых песков, где мало какие из растений выживают, цветок остается живым, а, по легенде, возрождается бесконечно. Как потом прочитала, жизненный срок  у него внушительный – около тридцати лет. Листья опадают, веточки засыхают. Причем взаимно притягиваясь, словно прощаясь, обнимая друг друга, сжимаясь засохшими пальцами-ветками, чтоб сохранить живой сердцевину цветка. Видно, цветок, что я облюбовала, был сорван и высушен перед цветением, так как  сохранился тонюсенький к концу, длинный корешок, каким он и бывает у растений пустыни. Обычно корень отламывается, так как песчаные бури, смерчи  разрывают зыбучие пески,  и роза Иерихона (она же перекати-поле) вырывается на волю и скитается-странствует в ожидании воскрешения. Стоит пройти живительному дождю, как сухой цветок обрастает листочками и даже цветёт мелкими белыми цветами. Но проходит время, жизнь идёт к завершению, роза вновь сжимает свою сердцевину пальцами-веточками, и путь к следующему возрождению продолжается.

Каф-Мариям, «Рука Марии», называют его там.  Как гласит предание, этот цветок нашла по дороге в Египет Дева Мария, Марьям, мать пророка Исы. Марьям – единственное женское имя, упоминаемое в Священном Коране, что свидетельствует об особом почитании.

Я привезла  друзьям удивительный цветок. Они обрадовались, перечитали  «Розу Иерихона». Пытались оживить его, подолгу держа в воде.  Чудесная сказка ещё раз ожила среди степняков.  А ведь далекие предки некоторых  из них вышли из пустынь Аравии. 

Этот цветок напомнил мне мою мать, всех преданных и самоотверженных матерей, трепетно оберегающих  своих детей – сердцевину своего бытия, смысл жизни. И закончив свой земной путь, они  будут оживать в душах  следующих поколений своих потомков. 

 

Отрывок из романа «Ось существования»

 

…Через несколько лет ей исполнится  шестьдесят. Муж чуть старше.  Сколько лет уж они вместе, сколько дорог  пройдено…

Однажды их застал  в горах  ливень, частый в ту весну, да ещё и с грозами.  Стало вдруг  тёмно. Черные тучи низко обволокли небо. И прозрачные дождинки каплями потекли по стеклу, словно слёзы по лицу. Бесшумно. Вдруг – порыв ветра, капли застучали сильнее. Уже не слёзы, не тихая скорбь, а что-то порывистое, скрыто-страстное. По стеклу полились дождевые потоки. Вдруг хлынул  ливень; он пошел серой сплошной колыхающейся стеной. Маленькие ручейки струйками, опережая друг друга, побежали  по бокам лобового стекла машины. Дворники едва поспевали   убирать ее. Звук мотора приглушался  шумом воды, серой массой растекающейся на асфальте…

Муж был за рулем.  Он был  сосредоточен на дороге. А она искоса наблюдала  за ним.

Долго  молчали. А перед глазами проходили  какие-то случаи из их  с ним жизни.

Годы, дороги… дожди.

А дожди ведь, как и люди, разные.

Этот вот -  страстный, смывающий всё на своем пути. Есть дождь стылый – мелкий, моросящий; есть плачущий – со снегом;  бунтующий – с градом; есть теплый – грибной; есть светлый, ласковый – слепой;  а есть и созидающий – с грозой.

Вспышки молний тоже разные: по яркости, силе, продолжительности. Но непременно несколько вспышек. Одна за другой.  И у  каждого свой путь, свои стоянки.

… Лился  и лился  поток с давящего серого  неба.

Годы, дороги, дожди…

 

  ***

 

Все мои дороги  приводят к небольшой станции в степи, где  ветер обдувает, а солнце выжигает полынь-траву, хранящую дорогой сердцу дух.

Сорву  пучок, вдохну душистый запах, вспомню  маму, отца…

И душа встрепенется – где вы, мои дорогие?!

Но вот сама уже не молода. Седина припорошила голову, и лицо, как такыр.

…Убаюкивает мелодия…  звуки струн домбры перекликаются со струнами памяти.

И несет меня  этой волной по дороге жизни, только мне  отведенной жизни, только моего  времени.

Не зря я  прожила.

Я  любила  и страдала, возносилась  и вновь поднималась  с колен...

«Осень. Тучи.  Земля прекрасна»*.

 

*Надпись на Мавзолее Айша-Биби, ХI-ХII в.

 

 

 

 

 

1Четверо – число, обозначающее у китайцев смерть.

2Көкпар – национальная спортивная игра

Прочитано 97 раз Последнее изменение Среда, 22 января 2020 13:22