Воскресенье, 26 05 2019
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Владимир Саришвили (Грузия). Поэтические произведения разных лет

В течение недели посетители "Созвучия" получили достаточно полное представление о невероятной, тонкой, глубоко эмоциональной современной грузинской поэзии. Большинство произведений грузинских поэтов пишется на родном им языке - грузинском, и возможность вдохнуть аромат их стихов в огромной степени зависит от мастерства переводчика. Говорят, чтобы переводить поэзию, переводчик сам должен обладать стихотворным дарованием, сравнимым с таковым у автора оригинала. 

Чтобы убедить посетителей нашего литературного проекта в несомненном, уникальном таланте Владимира Саришвили - поэта, не нужно тратить много слов. Просто прочтите его стихи...

 

***

Жизнь поэта - поле брани,

Бой не терпит отлагательств.

Ты - Везувий всех страданий

Над Помпеей всех предательств.

 

 

АНАПЕСТ

 

Мой хрупкий анапест, нагруженный бранью солёной,

Ты выточен временем - пёрышко к пёрышку, точно

Гнездо потерявший, в траве заплутавший совёнок,

Которому пристань до сумерек - мшистая кочка.

 

Мой хрупкий анапест, кто только тебя не ощупал -

Дешёвый рифмач на Арбате, обиженный пентюх,

И ты поднимаешься с жалкой улыбкой под купол,

Под хищные вопли, пружинясь на "мёртвую петлю".

 

Как долго блуждал ты по грубым рукам подмастерьев,

Пока мастера прозябали, ютясь в подворотнях,

И был ты обслугою лживых дворцовых мистерий

На пиршествах потных, где квакала пьяная дворня.

 

Когда ж она рухнет, из праха и пепла громада,

Что облаком яда от взоров голодных укрыта?

Что знает свинья об изысканном вкусе граната?,

Но схрумкает, если плоды упадут под копыта.

 

Когда ж возвратишься из рабства, как древле Иосиф,

И смоешь дорожную пыль и, лохмотья отбросив,

Когда облачишься в чеканные, стройные латы

И мудрой беседой меня удостоишь меня ты?

 

 

ГЕРБАРИЙ

 

Зелёная, как амфора, грудь юной покойницы, питавшая мёртвыми соками этот лепесток, пожухлый и распятый на бумаге...

Стебель василька, пропустивший токи Василь Васильича, по ошибке похороненного живым.

С могилы самоубийцы - чертополох, к бумаге никак не присох.

Белая роза вместо красной - ошибка Иоланты,

А Водемон скандалит - "Я красную просил!".

 

 

ВЕРЛИБР С ЧАСАМИ В КУРЯТНИКЕ

 

Под спелой лозою старик перебирает чётки.

Жирные гундосые шмели.

Ранняя осень.

Кто-то потерял часы в курятнике.

Ха-ха-ха!

У меня прохудились туфли.

Я иду к сапожнику.

Сапожник взял в жёны соседку по прозвищу Чёрная Марина,

Он избил её тем же утром,

А потом починил мои туфли.

Сапожник курил табак убойной крепости.

Чёрная Марина крепостью не отличалась

И хворала с полгода.

Надо бы сбрить усы щитоморднику.

Но у щитомордника нет усов,

Потому что у него на морде щит.

Счастливая девочка рассказывает о прошлогоднем снеге

Мне, которому не до неё.

Она показывает на пригорок,

Где под Новый год стоял снеговик.

Я смотрю.

Теперь там муравейник,

Рабочие особи тащат осиную тушку в дыру.

Медвяная жара.

Кто-то потерял часы в курятнике.

Ха-ха-ха!

 

 

***

Однако, чудные творятся на свете дела,

И вешалки в опере пусты, и спят вертела,

Холодные, спят вертела в ресторанах шикарных.

По городу ходишь - дивишься на каждом шагу...

Эх, кликнуть бы вечером, как доводилось, слугу,

Да съездить развлечься к шинкарке.

 

Но нынче шинкарка на крепкий засов заперлась,

И съедены свиньи. Пустые корыта и грязь

На заднем дворе, и огонь в очаге не разбужен.

И боязно выглянуть, и остаётся одно:

Налить в одиночестве кислое в кружку вино

И съесть в одиночестве ужин.

 

Однако, чудные творятся на свете дела,

По улицам движутся полуживые тела,

Они никому не нужны, и никто им не нужен.

То выстрелят вяло в конце переулка, а то

Разденут гражданку и пустят её без пальто,

Спасибо, живой, невредимой, могло быть и хуже...

 

Ответь мне, Всевышний, когда-нибудь, в новой стране,

Судьба ли смеяться над этими виршами мне

И думать, что всё это - сны или страшные сказки,

И вечером кликнуть, как прежде бывало, слугу,

И спать у шинкарки знакомой, и кушать рагу,

Купить себе дом и предать эти рифмы огласке?

 

 

МОЛИТВА

 

Дай мне веры, дай мне хлеба, дай мне сердце для любви,

О, Небесный Вседержитель, сохрани и вдохнови!

Сохрани меня от лести, змей обмана задуши,

Вдохнови на дело чести, на спасение души...

 

Дай мне сил на ратный подвиг, трудный путь благослови!

О, Небесный Вседержитель, сохрани и вдохнови!

Сохрани меня от гнева, чтоб, спокоен и упрям,

Ни направо, ни налево не свернул с дороги сам.

 

Подари мне звуки солнца, разум светом озари,

О, Небесный Вседержитель, сохрани и вдохнови!

Чтобы побужденьем низким род людской не оскорбить,

Счастья дай родным и близким, дай мне вечно их любить...

 

От корысти, от богатства на чужих слезах, крови,

О, Небесный Вседержитель, сохрани и вдохнови,

Вдохнови на дело чести, на спасение души,

Сохрани меня от лести, змей обмана задуши...

 

 

ПОХОРОНЫ ГРОЗЫ

 

Я увижу тебя возле синего гроба грозы,

Неожиданно строгую, в шёлковой чёрной накидке.

Час настал - неподкупны идущие в небе часы,

Расползаются тучи, как будто с могилы улитки.

 

Образумься, очнись - панихиду служили грома,

Неужели тебя отпевание ошеломило?

Посмотри - это вечер склонился, как старый гурман

Над столом поминальным, где брашно прокисшее было.

 

Скоро мрачные гроздья тобой пересмотренных снов

На подносе луны унесут, пролетая, кометы,

Что похожи собой на глухих фосфорических сов.

Знаешь, истинный свет не нуждается в поиске света...

 

 

***

Небу июльскому тесно от звёздочек, истово блещущих,

Словно чешуйки рыбёшек улова трепещущих;

Ночью из бочки смолёной их высыпал рыбарь, как водится,

Пыльное сердце небесное - месяц колотится...

 

Месяц колотится, блещут чешуйки над крышами мирными -

 То ль изумрудными кажутся издали, то ли сапфирными...

И над курганами, и над кумирнями светят, как водится,

Пыльное сердце небесное - месяц колотится...

 

Небу июльскому тесно от звёздочек, блещущих истово,

Их укрывает тумана поток серебристого.

Спите до вечера - сердце небесное бьётся, как водится,

Пыльное сердце небесное - месяц колотится...

 

 

***

Стоит закрыть мне глаза, прислушиваясь к захлёбывающемуся сердцу,

И мир исчезает вокруг - исчезает семья, библиотека,

Обед, в который недосыпали перцу,

Загадка личности звонившего мне человека.

 

Исчезает кресло в министерстве, ненужное абсолютно,

А с ним весь мир земной с жёлтыми, чёрными, белыми, красными лицами,

Исчезает всё, как пушечный дым салюта,

И только сутемень позвякивает вязальными спицами.

 

 

 

***

Кем ты родишься - нищим или бонзой,

И кем пребудешь в памяти людской?

А за чертой - травою или бронзой

На площади центральной городской?

 

 

***

Беру калам и шлю тебе салам,

Чтоб ты дала мне выпить двести грамм,

Чтобы я выпил здесь, не выпил там,

И не остался ночью у мадам,

Иначе будет полный стыд и срам.

 

 

***

Тебя, как перстень Полиэктов,

Я обнаружил у метро,

Чужую кипени проспектов,

И вот он - здрасьте - бес в ребро.

 

Нескладная аристократка...

В глазах не то испуг, не то

Неразрешённая загадка

Эпохи мушек и манто...

 

Но бес растаял струйкой дыма,

Упущен миг, течёт река,

И я прошёл куда-то мимо,

Куда-то мимо, на века...

 

 

ЧАС ПРОБУЖДЕНИЯ

 

Час надеванья миллионов носок на мозоли стынущих пальцев,

Час еле слышного хруста скорлупок над маслом в железе шипящем,

Час фуражек швейцаров, снятых с гвоздей, игольчатых снов постояльцев,

Час начищенья кирзовых сапог в аулах под солнцем слепящим;

Час щербатых кружек с рассолом, исподнего в ваннах, собачьего лая на лестницах,

Высвобожденных для кормления сисек, гнусавых теноров на эфирных волнах,

Час, когда на щеках несвежих ароматное мыло пенится,

И седина мелькает старушечья в незанавешенных окнах...

 

 

УВЕЗЛИ

 

1

Вязнут черты твои в бурой трясине памяти,

Отдребезжала осень хлипкой тележкой старьёвщика,

Окна грязны и голы... В доме - шаром покати,

В доме катаюсь шаром. Ноги мои тощи так...

 

Мгла на тупых коньках пляшет на льду канкан.

Выдалась вору ночь, и не в обиде вор.

В небе Медведица не размозжит капкан,

Неколебим туман, не разрыхлить его...

 

В доме-ларце свет густ, в доме-дворце смех-грусть,

Чай с пахлавою пьют, бдят сторожа твои...

Бдят сторожа твои, роли твердят наизусть,

Чтобы похвастаться щедрою жатвою...

 

2

Эка невидаль - в синем небе даль -

Кроны мне её закрывают...

Эка невидаль - в сахаре миндаль,

Миндалём меня заправляют...

 

Больше сладкого чтоб ела,

Чтоб скорее растолстела,

Чтобы грустного не пела,

Чтоб иголочкой блестела,

Чтоб отказывать не смела,

Кукла купленная,

Шейхом купанная,

Тварь серальная,

Сериальная

Героиня...

Вы в полымя

Из огня -

Меня...

 

 

***

Под этим небом дети, клянча,

Поют под грубую гармонь,

А в колеснице солнца - кляча,

 Не древний пышногривый конь.

Уныньем истекают строфы,

И намекает жизни тон,

Что уж родился Фаэтон,

Создатель новой катастрофы.

 

 

МОРЕ

 

Попятилась луна. Зрачки тускнеют рысьи,

Росою пьяные, сошли с ума сверчки,

И месят волны мох на сгорбившемся мысе,

И месяц волны рвёт на части, на клочки...

 

Вот хрустнул под ногой собачий гладкий череп,

Откормлен солью, всплыл резиновый сапог.

Чьи тайны ты хранишь, а чьи откроешь через

Ещё один часок, ещё один денёк?

 

Какие чудища в твоих пируют гротах,

И лакомятся чем - не плотью ли вдовы?

И правда ли Нептун всё носится в заботах,

Дельфина оседлав копной морской травы?

 

И правда ль корабли с пробитым в бурю днищем,

Невдалеке, богаты золотом, лежат?

Не там ли вечный дом отчаявшимся нищим,

Чьи души грешные на высший суд спешат?

 

Пропитан белый лист бессильной рябью мысли;

Росою пьяные, безумолчны сверчки.

И месят волны мох на сгорбившемся мысе,

И месяц волны рвёт на части, на клочки...

 

На гравий прыгнули две резвые монетки,

Курортникам сюда вернуться не пришлось.

Быть может, каждому в его надёжной клетке

И без неё пилось, и без него спалось...

 

Уже светает. я ступлю канатоходцем

На горизонта шнур, и к солнцу прикоснусь,

И, стоя на краю небесного колодца,

Я чёлкою волны умыться изловчусь... 

 

 

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЭТЮД

 

Наклонившись, в позе неприличной,

Задом к залу, вытирая пот,

Подметальщик скорлупы яичной

Зрителей с актёрами клянёт.

 

Что ему в пустом негодованьи,

В возмущеньи скверною игрой,

Что провалы, что рукоплесканья

И банкеты с чёрною икрой.

 

Он идёт в свой дом-нору, он знает,

Что проигран самый главный матч...

Там, одна, без зрителей, рыдает

Женщина, не знавшая удач...

 

 

WHEN I WAS A LITTLE BOY

 

Когда я был маленьким мальчиком,

Я плакал, глядя на трепыхание кур под ножом,

Слыша визг свиней и блеянье баранов,

Ведомых на заклание...

Когда я подрос,

Я стал им тихо говорить:

"Ничего,

Вы должны умереть,

Чтобы мы были сыты".

Когда я стал мужчиной,

Я  взял в руки нож.

 

 

***

Прохладою тюремных коридоров

На город опускается октябрь.

И льётся дождь, как демонский отвар,

И не до слёз теперь, и не до споров...

Устлать дупло посуше мягким мхом,

Отгородиться зрением и слухом...

О, город мой, отчаявшийся духом!

О, город мой, повенчанный с грехом!

 

 

***

Обрушился гроб и обрушил могилы края -

Сухую и пыльную глину... Лопаты, мелькая,

Засыпали яму. Спи мирно, подруга моя,

Домой провожал, а теперь навсегда провожаю...

 

Единственной женщины, правильно пившей со мной

В те редкие дни, когда мы убегали, как дети,

Куда-то под крышу - остаться вдвоём с тишиной

Не стало, не стало, не стало, не стало на свете...

 

Ах, если б мы жили в семнадцатом веке, в Шале,

В саду под Парижем гуляли, обедали в замке,

И я бы снимал панталоны, от счастья шалел,

А ты бы шептала: "Маркизы - такие же самки...".

 

Но жили мы здесь, ненавидя кукушку в часах,

В те редкие дни, когда мы убегали, как дети,

Целуясь, как дети, бросаясь в постель впопыхах,

Теперь тебя больше не стало, не стало на свете...

 

 

ПРОГУЛКА ПО БАТУМСКОМУ БОТАНИЧЕСКОМУ САДУ

 

Здесь рокот волн, и в нём тоскует демон,

Ты видишь, как он бьётся об утёс.

Дарованного некогда Эдема

Утраты до сих пор не перенёс.

Но мы уйдём подальше, в глушь, под аркой,

Что выгнулась, как королевский шут.

Вот лягушонок - лучшего подарка

На свете нет, чем этот изумруд,

Разнежившийся в чашечке кувшинки,

В лучах рассветных, посреди пруда,

А лапки - как волшебные пружинки,

Всё дёрг и дёрг, без цели, в никуда...

Я утомился от стремлений к цели,

От доказательств, споров и обид,

Здесь райский сад, и мы войти сумели

Сюда, под своды елей-пирамид.

Здесь ничего не пахнет злом и ложью,

Не гибнет и не вянет ничего,

Лети под небеса, коровка Божья,

И нам не нужно хлеба твоего.

По каплям в душу льётся всепрощенье,

По каплям в душу льётся благодать.

Я не хочу писать о возвращенье,

Я не хочу о сумерках писать.

 

 

***

Здесь тихо – лягушка не квакнет,

Капустница не промелькнёт –

Лишь солнце перо обмакнёт

В чернильницу леса – и капнет

Случайная капля на толщу болот.

Здесь тихо – лягушка не квакнет.

 

 

***

Дом заснул. Грузовичок

С краскою  облезлой

Закряхтел, как старичок,

Выполз из-под кресла.

 

Всё не спится. Всё на слом

Тянет - надоело

Механическим ослом

Жить на свете белом.

 

Заведут - и поезжай

Из угла да в угол

 - Загружай да разгружай

То солдат, то кукол.

 

То ли дело бегемот -

Мягкая игрушка,

Круглый плюшевый живот,

Красная макушка...

 

Ох, и цацкаются с ним,

Поят соком грушевым...

Я родился заводным,

Он родился плюшевым...

 

Фарой треснутой кошусь

На его безделье,

Да по комнате ношусь

Без конца, без цели.

 

И не спится. И на слом

Тянет - надоело

Механическим ослом

Жить на свете белом.

 

 

***

Я превращаюсь в зимний закат,

Пепельный зимний закат,

В мире забав, в мире забот,

Смокингов и заплат...

В самый короткий закат за год,

Неотвратимый закат,

Словно ремнями стянувший град,

Сумеркам ранним рад...

Сколько проклюнувшихся цыплят -

В окнах зажжённых ламп...

Тапочки, кофе, бордовый плед...

Ранний зимний закат...

На тротуаре - засохший хлеб.

Город хлебом богат,

Но воробьёв простыл и след,

А потому что суров и слеп

Пепельный зимний закат.

Я возвещаю время отрад

В мире чужих оград,

Длительной ночи вручаю в дар

Твой помертвевший сад...

Я превращаюсь в морозный пар

Возле небесных врат,

Я растворяюсь, зимний закат,

Пепельный зимний закат...

 

 

РАВНОДУШНОЕ

 

Как мелкая монетка на пыльном тротуаре

Ты в сумерках холодных мной найдена была,

Толпа людей голодных, подобная отаре,

Толкаясь в шубах, блея, в загоны тупо шла.

 

Ты кофе попросила, мы посидели в баре,

С тобою, без тебя ли - мне было всё равно.

Подумаешь - монетка на пыльном тротуаре

Достоинством... А впрочем, какое там... смешно...

 

Куда тебя бросало в реке звенящей меди?

С кем рядом ты катилась? С полтинником? Рублём?

Чего там покосились за столиком соседи?

Не бойся, не обидят, ведь мы с тобой вдвоём...

 

Ты зябнешь... Лампы тушат. На ветер неохота,

Но я не лорд. И ты ведь не леди как-никак.

А снег в витринном свете - как мёрзлая мокрота

И, запирая двери, я кашляю в кулак.

 

 

СОНЕТ

 

Сна просит мозг. На шахматном пиру

Он разных вин попробовал. И яства

Превыше сил. За все мирские царства

Он царственную не продлит игру.

 

Слоны скакали, словно кенгуру,

Монархи пили горькие лекарства,

У самой цели завершив мытарства,

Погибла пешка крайняя к утру.

 

Я - вне игры. Теряет действо цену.

чем накормлю? Во что тебя одену,

Умея лишь проигрывать бои?

 

И, не ища чудес по звёздной карте,

Скажу: на свете много лучших партий.

Их авторы - поклонники твои.

 

 

ВОСПОМИНАНИЕ

 

Как лишнюю милость, я с горечью вспомню тебя.

Ты - солнечный зайчик, мелькнувший на лунных дорогах...

Не знал я о смерти, как буйвол, который, торя

Борозды, не знал о вине в лакированных рогах.

 

Я время тащил на прокрустово ложе стиха,

Охапки событий и связки чужих отголосков...

Не знал я о смерти. И певчий во мне не стихал.

И был я пчелою - добытчицей мёда и воска...

 

Напрасно. Напрасно ль? Напастью, наплывом надежд,

Призывом, причалом, прибоем, приметой была ты...

Не знал я о смерти. Шёл строго по курсу норд-вест,

В пути сочиняя сонеты, газеллы, баллады.

 

Невнятица речи, воркуя, баюкала нас,

Лепилась мелодия - ля - до - ре - ми - до - ми - ре - до,

Не знал я о смерти. Но вспомнил. И, крохотный Марс,

Одна среди ночи мерцала моя сигарета...

 

 

СМЕРТЬ ПОЭМЫ

 

В ту январскую ночь зачерпнул я воды из колодца

И созвездие Рыб, зябко ёжась, донёс до дверей.

В танце дым табака, словно знахарь, трясётся и вьётся

Над согретой постелью Поэмы последней моей.

 

Ты больна, ты бледна, как жестоко тебя лихорадит,

Как вода холодна, рыбы-звёзды не плещутся в ней...

Я тебя подлечу, доживи до утра, Бога ради,

Ради Бога, живи, утро ночи всегда мудреней.

 

Даже лучшим врачам неизвестны отвары, какими

Я тебя напою, вот они колобродят, кипят...

Твои губы сухи. Холодны твои веки, как иней.

Ты мертва, ты мертва, так бесстрастно живые не спят.

 

Я тебя не предам ничьему сокрушённому взору.

Будет письменный стол пирамидой твоею немой.

Я окно распахнул, повинуясь рассветному зову,

В то январское утро, когда расставался с тобой...

 

 

ИМПЕРАТОР И ХУДОЖНИК

 

Нахмурен Александр. Кусая губы,

Рассматривает, щурясь, свой портрет.

И молвит Апеллесу: "Спору нет,

Черты мои, но краски слишком грубы.

 

Что ж, мне пиры и женщины не любы?

Смотрю сурово... Разве я аскет?

Снег в волосах... Будь я и вправду сед,

На что мне конь и боевые трубы?!

 

На что мне мир? Не правда ль, Буцефал?

Но, на дыбы поднявшись, конь заржал,

Приветствуя портрет. Царь рассмеялся.

 

Не совладав с лукавым языком,

Сказал художник: "Лучшим знатоком,

Чем ты, четвероногий оказался..."

 

 

***

Ещё не стаял снег. Лежал он, мокрый, гадкий,

Страдал мигренью день и ждал таблеток звёзд.

Копытами коров сотрясся дряхлый мост,

Грыз леденцы пастух, старик, на сласти падкий.

 

Я бросил пир чужой без боли, без оглядки,

Я улизнул, когда бессчётный пили тост,

И, показав себя во весь закатный рост,

Разбуженная тень со мной сыграла в прятки.

 

А ночью снились мне малиновые лица

Разгорячённых и подвыпивших крестьян,

И в платье розовом на выданье девица,

И к чахлому пеньку привязанный баран.

Я долго буду спать. Пускай ещё приснится,

Что я незваный гость чудных заморских стран.

 

 

***

Когда слабоумье вечернее

Опутает узами крепкими,

Смягчатся колючие  тернии,

Покажутся винами терпкими;

Чаинки, взбодрённые ложечкой,

Подпрыгнут, взметнутся, опустятся,

Свернётся домашнею кошечкой

Крутая мощёная улица;

Когда, детективом насытившись,

Я сон у бессонницы выклянчу

И лампу усталую выключу.

Чернильною рябью  засыпавшись,

Расколется сущее надвое,

Застынут предметы бесстрастные,

Но весь я в сомнениях - надо ли

Рассказывать сны безобразные?

И снятся мне связи опасные

 

 

***

Надоело в грязи купаться

Хуже челяди, хуже черни;

Ежеутренне продаваться

За копейку ежевечерне.

 

Лучше, красок познав тайны,

Рисовать в колбасе крысу,

Чем подпаском служить случайным

То шакалу, а то лису.

 

Иль, Орфеем став златокудрым,

Лучше Баха играть пингвинам,

Чем довериться зимним утром

Этим тёмным и терпким винам.

 

 

ЖИЗНЬ ДЕРЕВА

 

Взбухает завязь, расцветает вязь,

И тенью над пчелиным водопоем

Уже гордятся корни... Как легко им

Избыток влаги впитывать, гордясь...

 

Целебная играет солнца мазь

На листьях. Под причудливым покроем

Не всё ль равно - кого дарить покоем -

Будь хоть святой, хоть Бездны Мрака князь...

 

Так, безразлично, непоколебимо,

Одной кукушкой вещею любимо

И на века от смерти спасено,

 

Смакует лесть пушинок-маргариток,

И мая тёмно-розовый напиток,

И августа вечернее вино.

 

 

СЛЕДУЯ ТРАНЗИТОМ

 

С торговцем грибами в гостинице провинциальной

Поужинав сыра кусищем, солёным и жирным,

Беседу сожгли мы дотла. Гость уходит, икая,

И адрес карябает на сигарете, но тщетно...

 

За стенкой спортсмены игрой в домино докучают,

В пустых коридорах дежурные дремлют-скучают...

Полночные мошки впиваются  в жёлтую грушу,

И под кипарисом раскашлялся старый автобус...

 

Казённую простыню пробую голым коленом.

Не поздно ещё. Посижу над последним катреном.

Бежит, виннорогий, вдали полумесяц охлюпкой,

И облако прячет его под широкою юбкой.

 

 

ПАУК

 

В мохнатых лапках нити тоненько звучат.

Он пристально следит за любопытной мушкой.

Той кажется канва изящною игрушкой.

Касание. Рывок. Еда для паучат.

 

"Ешь, ешь, расти большой. Что, крылышки горчат?

А мама где? Опять с клопами под подушкой?

Эх, жирный дуралей... Связался с потаскушкой,

На старости-то лет. Пожил бы для внучат...

 

Забиться бы куда... Хоть в скважину замка...

Качайся, сеть моя, обитель паука,

Качайся на корнях невидимых, воздушных...

Я счастье приношу - так люди говорят,

Когда ползу наверх. Вам угодить бы рад,

Да отпрысков боюсь оставить непослушных...

 

 

ЭХО

 

В морщинистых горах, где оргия лучей

В час пополуденной жары достигнет пика,

Я выкрикнул: "Ты чья?", в ответ не слышу крика -

Донёсся равнодушный шепоток: "Ты чей?".

 

Кричу: "Я дней своих усталый казначей,

Мне так уютно здесь, а в городе так дико";

Смеётся: "Путник, ешь, поспела ежевика,

Здесь праведников нет, но нет и палачей..."

Испей воды из наших орковых ключей

 

Чуть слышно говорю: "Неужто ты живая?

Так выйди из пещер, явись мне во плоти,

Доколе жить тебе, чужое повторяя?"

 

Ответствует она: "Нет, нам не по пути,

Ты погостишь в горах, да и назад, к бумагам,

А ваша суета мне будет саркофагом"...

 

 

СТИХИ ИЗ СЕРОЙ ТЕТРАДИ

 

НОЧЬ ДЕВСТВЕННИКА

 

За стеклянною стеною попиваю чай с конфетой,

Рядом девочки присели, попросили огоньку.

Потерял я зажигалку. Извините, спичек нету.

Я вообще-то собираюсь торговать вином в Баку...

 

Говорят вам, спичек нету, потерял я зажигалку.

Вот, у бармена найдётся. Я решил бросать курить.

Я намерен (по секрету) завтра посетить гадалку -

Пусть картишки пораскинет, даже если нечем крыть.

 

Ну, чего ко мне пристали? Не курю, не выпиваю,

Дома денег ни копейки, и в кармане ни шиша.

Угощаете? Спасибо. Мне бы вот стаканчик чаю...

Поднеси чайку с конфеткой, красна девица-душа!

 

Вы куда меня везёте? Я живу в другом районе.

Как отсюда выбираться? Кто заплатит за такси?

И совсем я не забавен. И совсем я не Сталлоне.

А напротив, очень нуден, неопрятен, некрасив.

 

Можно громче телевизор? Не хочу я вашей водки!

С колбасою да маслинкой? Ладно, выпью-закушу.

Между прочим, я филолог. Вы читали "Трое в лодке"?

Никогда не увлекался таэквондо и у-шу.

 

Ой, размяк я, разморило... Дайте чем-нибудь укрыться.

Вы куда под одеяло? Как ледышки всё равно...

Ты чего меня кусаешь? Это ж надо так упиться...

Всё ведь из дому напротив видно... Занавесь окно!

 

Вот хорошенькое дельце... Эко счастье привалило...

Не пора ли спать, хозяйки? Мне понравилось. О`кей.

Может, мыло? Туз какой-то начинал с торговли мылом.

А потом - крутая вилла да воспитанный лакей...

 

 

ЭЛЕГИЯ ПЕРЕД РОЖДЕНИЕМ ДАЛЁКОГО ПОТОМКА ДЖОНА ДОННА

 

Подражание Иосифу Бродскому

 

Что касается смерти, она очевидна, как ночь,

Ну, а жизнь очевидна, как день. Бытие неразрывно.

Уходящие в ночь воду в ступе бросают толочь,

Остальные с утра всё толкут, и струя неизбывна.

Всё уже учтено - сколько должен ты выпить и съесть,

Сколько дыму вдохнуть, кто ты будешь - добряк или сволочь.

Где твой мозг отуманит и купит задёшево лесть,

И когда размягчит его лет вездесущая щёлочь.

Без ошибки подсчитано - сколько ошибок тебе

Предстоит совершить, и цена им назначена точно,

Скольких вытерпеть, скольким придётся тебя потерпеть,

Сколько струек отпустит тебе минеральный источник;

Сколько трубок в руках побывает, и сколько ты слов

Прокричишь и прошепчешь, и кнопки подсчитаны, даже

Те, что ты не нажмёшь, и количество смирных ослов,

Что тюки потелёпают с мирной твоею поклажей.

И тюки, и враги, и шаги, и мучений круги,

И под носом улыбки, что вычертит циркуль незримый,

Саквояжи, собаки твои, сапоги, утюги,

И на щёки актрис для тебя нанесённого грима

Граммы взвешены верно. Измерены тропы твои,

Все былинки на них сочтены, бугорки и пылинки,

"Жигули", "Москвичи", "Запорожцы" и будки ГАИ,

Где тебя остановят, все книги твои и пластинки,

Двери, стулья контор, их сиденья, исправно штаны

На которых тебе протирать, и домашние стулья,

И кофейные чашечки цвета затменья луны;

Мёд в буфете по ложке просчитан, из каждого улья.

Все ступеньки, что скрипнут под модным твоим каблуком,

И верёвки, на коих исподнее будет сушиться,

Паутинки, сплетённые жирным вдовцом - пауком,

Что в чулане под старость решит у тебя поселиться.

Буквы свежих газет, по которым твой взор пробежит,

Визитёры твои и твои к визитёрам визиты,

Сколько дней ты проходишь опрятен, а сколько - небрит,

Сколько карт отобьёшь, сколько будет партнёром отбито...

Всё известно заранье - какую застанешь войну,

В ополченье тебя призовут, иль признают негодным,

И в какую ты прыгнешь на пляже по счёту волну,

Для кого ты желанен, кому тебе быть неугодным...

Сколько вишен тобою посаженный сбросит росток,

Сколько вишен сорвёшь, сколько птицы склюют, распевая,

Сколько раз ты поедешь на север, на запад, восток,

И вернёшься на юг, и супруга, известно какая

Дома встретит тебя, чем накормит и спросит о чём,

И кого ототрёшь ты в вечерней подземке плечом...

 

Сколько сыну и дочке шлепков, поцелуев раздашь,

Сколько раз умилишься прозрачною слюнкою внука,

Сколько купишь чего ты, и сколько чего ты продашь,

И в котором часу ожидается с миром разлука -

Всё подсчитано. Твой гробовщик не родился ещё,

Но поспеет минута в минуту и доски сколотит.

И обмоют тебя, и проступит щетина, и щёк

Твоих солнце коснётся, то солнце в недвижном болоте.

И тебя понесут - десять рук, клубы вздувшихся жил,

Сколько капель солёного пота, и слёз, и винища

Ты заставишь пролить - подсчитали уже. Ты прожил.

И теперь твоё тело - червей долгожданная пища.

За чертой суеты, в мире лучшем увидишь точь-в-точь

То, что снилось тебе в колыбели, но было забыто.

Что касается смерти, она неизбежна, как ночь.

Ну, а жизнь неизбежна как день. С днём рожденья. Финита.

 

 

***

Нетрудно - как дёрнуть за нитку паяца,

Попялиться малость, поддать и спаяться,

Попятиться, в ванне помыться, кивнуть,

С замком повозиться, пальтишко напялив,

И с мыслью одной: "Поскорее, подале",

В подъезде вздохнуть и отправиться в путь...

 

Но проще - как в ящичек бросить паяца,

В постели с тобою понежиться, сдаться

На милость нахлынувшей лени. Потом,

Мизинцем погладив пушок между бёдер,

По фикусам взглядом скользнуть, что из вёдер,

Бумагой обитых, торчат под окном

И ёжатся в солнце февральском пустом.

 

 

УТРО БУДНЕГО ДНЯ

 

В отливе сон. В утробе городской,

Кофейники поставив на конфорки,

Зевают йеху. Бросив веник свой,

Уборщица со сторожем в каморке

Интим фаст-фудом угостились всласть.

Чиновникам сорочки гладят жёны,

И вот уж, ранним солнцем обожжённы,

Идут они чинить да править власть.

 

И мы с тобой, вовлечены в отлив,

Ступаем на гудящий эскалатор...

Вагоны плотью бренною набив

И взгляды под землёй остекленив,

Спешит, спешит голодный люд куда-то.

Ты смотришь на часы. Я молчалив.

 

 

ЛЕС

 

Лес за рекой. Он смешанный. Смешался

Грибник с туманом и туман с дождём.

Ещё вчера он с солнцем потешался

И находил тепло и ласку в нём.

 

Всё вразнобой – осины, сосны, буки,

И, видя рядом рощицу-топлесс,

Плешивеет, заламывая руки,

Ещё вчера смолой пропахший лес.

 

 

***

На чембало, на чембало сыграйте мне Люлли,

Ну чем была – ничем была дорога без любви.

На ней одни каракули, на ней одни нули,

На чембало-кораблике сыграйте мне Люлли.

 

Зачем же ты, чего же ты запнулся, замолчал.

Ещё так мало прожито, а виден уж причал…

Чего же ты, зачем же ты, на чембало сыграй…

Но стынет он, отверженный, потерянный, как рай.

 

 

***

Уходит солнце на закат писать либретто южной ночи,

И вот становится за пульт плешивый месяц-дирижёр.

Цветут акации вовсю, и, как приклеенные скотчем,

Гуляют пары до-минор, гуляют пары фа-мажор.

 

Я еду с ярмарки – купил всего, на что хватило денег,

Всего, на что хватило мне полушек стёртых, медяков.

Искусство трудное – стареть; отмёл своё упругий веник,

И вот пылится он в углу, среди таких же стариков.

 

Воспоминания шуршат, бульвар фонтанит и гогочет,

Гуляют пары до-минор, гуляют пары фа-мажор,

Уходит солнце на закат – писать либретто южной ночи,

Во фраке жёлтом встал за пульт спесивый месяц-дирижёр.

 

 

***

Я выпускаю почтового голубя с краткой запиской, привязанной к лапке.

Где приземлится он? На подоконнике пекаря, или в прокуренной мелочной лавке?

К старцам слетит – доминошникам в парке, или к матросу на вахте?

К беженцу-мальчику, спящему с матерью в чреве вокзала на спутанной вате?

 

Адрес неведом. Свободен посланника выбор.

Может, к цыганам, разбившим у речки свой табор?

Может, поспеет на исповедь сводницы, может, к бродячим артистам на выход?

К микробиологу, в форточку лаборатории,

 

Или в «Асторию», или в историю с дракой по пьяни?

В келью к затворнику, к сонному дворнику, или в бистро к неприкаянной пани?

Кто же развяжет шнурочек, напишет ответ на записку мою:

«Эй, человек, для чего ты живёшь, топоча, лопоча и заискивая?».

 

Долго по свету паломник летал, коготками с карнизов покраску сколупывал,

Видел нуворишей он Лондонграда и жителей города Глупова,

Только никто ту записку прочесть не решился, иль не удосужился,

Так и живём – то говея, то блея, то млея, а то и бледнея от ужаса.

 

Так и живём, за тенями гоняясь, ворча, спотыкаясь и падая,

Так и живём, исподволь превращаясь в груду костей и гноящейся падали.

 

 

ТРАКТИР «СТАРОЕ ВРЕМЯ»

 

Вечернее солнце бархоткою гладит затылок,

В трактире приморском задорное звяканье вилок…

Твой локон каштановый – помнишь – метался и прядал…

И были мы рядом…

 

О, старое время в трактире у моря, и нарды,

И падали с лошади пьяные пермские барды.

И рыба на углях пленяла своим ароматом…

И были мы рядом…

 

Я пиво, как грек Демокрит, смаковал, наблюдая:

Вот пена искрится, на солнце шипит и, сдувая

Навершие белое, каждый разглядывал атом,

И были мы рядом…

 

Потом, уже за полночь, папа твой ждал на балконе

И бросил в меня с георгином горшок – так на склоне

Прожитого века пытался он выпятить личность.

Конфуз, неприличность…

 

О, старое время у Чёрного моря, фонтаны,

Цветные огни, моционы, качки, бонвиваны…

Твой локон каштановый бился под ветром солёным,

И был я влюблённым…

 

 

***

Вам девятнадцать лет. У вас

Своя дорога. Ну и что же?

Я не пьянел от Ваших глаз

И не мечтал взойти на ложе.

 

У Вас своя дорога – с тем,

Или с другим, совсем чужим мне.

Я не поклонник ваших тем,

Не по душе мне ваши гимны…

 

Ничком – в подушку. Лбом – в упор.

Мне снится - в Антарктиде где-то

На солнце зреет помидор

Под женский хор из «Риголетто».

 

* В опере Д.Верди «Риголетто» звучит только мужской хор.

 

 

ПЕСНЯ ПОД ГИТАРУ

 

На мои, на именины

Летней ночью, в полнолунье,

Я собрал воспоминанья,

Больше некого собрать.

 

Но пришли ко мне нежданно

Три весёлые колдуньи,

Чтоб со мной немного выпить,

Поболтать и станцевать.

 

Принесла одна колдунья

Мне гитару золотую,

Недостоин я подарка,

Не умею сочинять.

 

Благодарствую за щедрость,

Нежно ручку вам целую,

Приглашаю выпить виски,

Приглашаю станцевать…

 

Подарила мне другая

Скакуна каурой масти,

Но куда же и зачем же

Мчаться мне на нём, скакать?

 

Не догнать мне в этом мире

Убегающее счастье,

Но… Спасибо, выпьем виски.

Приглашаю станцевать.

 

Третья добрая колдунья

Полный жемчуга бочонок,

Положила у порога,

Чтобы жить мне – шиковать.

 

Я к богатству не приучен,

Это надобно с пелёнок.

Поздно мне… Давайте выпьем.

И пойдёмте танцевать…

 

 

ВКУС ЖИЗНИ

 

Это – горечь осадков невроза на мышцах сердечных,

Пар шипящий плевка на железной тюремной печи,

Вечных звёзд волхвованье над скопищем лет быстротечных,

И последний поклон утомлённой церковной свечи…

 

Это вкрадчивой похоти жест, это хрип отречений,

В ожиданье бомбёжки бесформенный лик тишины,

И стремленье открытий в безжизненный космос значений,

И сцепленья задач, что за нас и без нас решены…

 

Это – поиска вирус бессмертный, и неуловимость

Смысла, тенью скользящего мимо, фиаско надлом.

То усталости ярость, то бедности неумолимость,

То Жар-птицы полёт, опаляющий щёки крылом…

 

Это – брызги шампанского, чёрствый кусок подаянья,

Блеск палаццо и лава Помпеи, калач и палач.

Это образы, запахи, звуки, мечты, заклинанья,

Это – исповедь в сумерках, это – несыгранный матч…

 

 

***

Где шуршит волнами старый Понт,

Чавкая и слизывая камни,

Дождь меня загнал под чёрный зонт…

Осень и приятна, и легка мне.

 

Шлёпаю по пляжу в сапогах,

Подбираю мелкие монетки,

Мой приют красив, как саркофаг,

Гости неназойливы и редки…

 

Размягчились сгустки острых игл

Там, в провалах нервных переплётов,

Я избавлен от змеиных игр

В городах пронырливых уродов.

 

Это было будто на другой,

Устланной колючками планете,

Вижу там себя, как на портрете,

Грязной перечёркнутом дугой.

 

Здесь же – заштрихованный дождём

Вид на море с луковки-балкона.

Над гитарой на стене икона.

Я – и зонтик чёрный. Мы вдвоём.

 

 

***

Живём. Никто нам не указ.

Не верим в злое семя,

Но бремя времени для нас –

Не временное бремя.

 

Во все эпохи и века

Над нами потешались

Рабы тугого кошелька –

Миланцы, парижане…

 

А мы – квартетами, а мы – портретами,

А мы – сонетами, а мы – вопросами;

Они – каретами да туалетами,

Они – ответами, они – «Роллс-ройсами».

 

Они – отпетыми, да не воспетыми,

Земля в кружении, Земля в крушении,

А мы – поэтами, всегда – поэтами,

И – воскрешение, и воскрешение…

 

 

***

Горсти лунного света

Разбросавши в пруду,

Я уйду до рассвета,

Я к закату приду.

 

Семеню по тропинке,

У меня на пути

Светлячиха на спинке,

Светлячок на груди.

 

Вот они и потухли.

Благодать, тишина.

Скоро, скоро на кухне

Зашипит ветчина…

 

Вот они и погасли,

Благодать, Тишина,

Скоро в кухне, на масле

Зашипит ветчина.

 

 

ДОЖДИК

 

Встал, позавтракал. Стемнело.

И куда в такую рань?

Напевает a capella

Дождик.

Дождик, перестань.

Хватит память будоражить,

Хватит душу бередить,

Обнадёживать, куражить,

Озадачивать, вредить…

Хватит – я окно закрою,

Лягу – повернусь к стене.

Рябью, рябью – мошкарою

Сны слетаются ко мне.

 

13.07.2014

 

 

*** 

С нами власти торгуют, как точно испанцы с индейцами,

Побрякушками нам да стекляшками скупо платя

За песок золотой да за жемчуг, и верят-надеются:

«С них довольно того, ведь художник - всего лишь дитя.

 

Ну, а мы на веку, на своём, и палаты отгрохаем,

И в круизах побесимся с жиру, и в банках счета

Мы наварим на сотни годов, остальное – всё по х…

Мы другим не чета, наши дети другим не чета.

 

Те, другие, в своих неудачах погрязли по глупости,

Не хотели локтями работать, куски урывать,

А такое аукалось вечно, и впредь им аукнется,

И носы они в наши решенья не смеют совать.

 

Пусть сидят по мансардам своим да под низкими крышами,

Пусть страдают, гоняются за малахольным бабьём,

Да твореньями тешатся, спорят о чём-то возвышенном,

Наши дети ещё поживут, да и мы поживём!»

 

13.07.2014

 

 

СВАДЬБА В «ЛЕКСУСЕ»

 

Может, гном принёс в лукошке счастье девочке в фате,

Вот, на глянцевой обложке – поздравления чете

Новобрачных из бомонда, как писаки говорят,

И ликует целый Лондон… Боже, боже, что творят!

 

Ведь когда-то и окрошке рада девочка была,

А теперь вот на обложке – и чудные же дела…

Позабыты ложки, плошки, счастьем светится лицо,

Блещет лучиком в окошке обручальное кольцо.

 

13.07.2014

 

 

ПРОЩАНИЕ

 

Пора проститься со старушкой.

В мешок старьёвщика – ночник,

Седой парик, часы с кукушкой

И книжку «Ленин и печник».

 

Жена старьёвщика с подушкой.

Лоснится голубой атлас.

Пора проститься со старушкой,

С утра желтеющей анфас.

 

Стеклянный пастушок с пастушкой…

В мешок –

С пастушкой пастушок.

И пыль летит над безделушкой,

Как серых горлинок пушок.

 

И молью травленое платье,

И валерьяны корешок…

Раздумье – выщербленный, брать ли

Эмалированный горшок…

 

Мешок наполнен. За кадушкой

Паук потешился над мушкой

И кровью запил свой грешок.

Пора проститься со старушкой.

Пора проститься со старушкой.

Закат. Заречье.

Запашок.

 

18.09. 2014

 

 

***

Умер мой парикмахер,

Знавший каждую ссадинку, родинку, цыпку и бородавку

На моей перепаханной, заслуженной лысине.

Дело шло на поправку,

Но умер мой парикмахер,

В Тбилиси нет

Больше моего парикмахера,

В войлочных мягких туфлях,

В белой рубахе.

Плохая погода

4 октября 2014 года

Умер мой парикмахер.

 

4.10. 2014

 

 

***

На рассвете жемчужна дорога,

Горизонт будто ластится к нам.

Все мы – лодочки Господа Бога,

Все плывём по морям-по волнам.

 

Август, 2014

 

 

***

Мене, текел, упрасин

Спички, сахар, керосин.

 

Август, 2014

 

 

На День прославления Апостолов Петра и Павла

 

Канон - Апостол Пётр

И Дух – Апостол Павел,

Кто Церковь утвердил

И Веру кто прославил.

Так Формы и Души

Был явлен нам союз

В творенье Храма –

Высшем из искусств.

 

12.07. 2014

 

 

Хайку - навеяно романом Робакидзе «Змеиная рубашка»

 

Тысячеглазый утёс –

Озера верный сторож.

Дремлют кувшинки.

 

 

***

Песок струится

Как в игольное ушко –

Ящерка пробежала…

 

 

***

Жужжание пчёл,

Лепестков колыханье –

Полдень июльский…

 

Ноябрь 2014

 

 

***

Мы, дети оперных певиц,

Взросли из пыли закулисной,

Со мной здоровались артисты

С улыбкой в темпе вспышки блиц.

 

Кинжал Алеко мне вручал,

Чтоб сбегать в паузе – прижало.

Моя рука кинжал держала,

Я каменел, дрожал, молчал.

 

Когда ж, исполненный идей,

Сам главный предложил детей

Занять в «Онегине» хористкам,

Чтоб Ларинский украсить бал,

Запрыгал я, затанцевал

И, помнится, затряс монистом.

 

Вот занавес. И первых нот

Тревожно-вкрадчивая поступь,

А Беллочку мою трясёт,

Ещё чуть-чуть – и упадёт,

Артистом быть не так-то просто.

 

Но вальса ритм ворвался в зал,

И кровь свободою вскипела,

Вспорхнула Белла, полетела,

И я за ней не поспевал.

 

Но где ты, Белочка, теперь,

И кто тебя по жизни кружит?

С кем спишь? Кому готовишь ужин?

И помнишь ли в гримёрку дверь?

 

Там, не таясь от малышей,

Застёжками скрепляя лифы,

Ликёром баловались фифы

На складчину своих грошей.

 

Но всё имеет свой конец,

И дружбы стареньких сопрано

Всё тоньше, тоньше было piano,

Как бег и память их сердец.

 

Старинный разорвался круг,

И больше нет на свете мамы,

И голоса её подруг

Уж не слышны во тьме мембраны.

 

20.12 2014

 

 

ЗВЁЗДНЫЙ ТАНЕЦ

 

Полковнику снятся убитые люди в лесу.

Полковник проснулся. Присел. Покопался в носу.

Из фляжки хлебнул и взглянул он в проём блиндажа,

А в небе морозном куражатся звёзды, кружа.

И этот хитрющий, обрюзгший, хромой аксакал,

И эта – какой у паршивки барсучий оскал,

И этот – стоявший в снегу, подбоченясь, босой.

И эта, совсем ещё школьница с рыжей косой.

Кружатся, куражатся звёзды, ведут хоровод,

И эта паршивка с барсучьим оскалом поёт,

И этот заходится в песне, мерзавец босой,

Обняв свою школьницу с толстою рыжей косой.

И смотрит с небес, ухмыляясь, в проём блиндажа

Хромой аксакал, и куражатся звёзды, кружа.

«ТТ» именной – и смеётся старуха с косой.

И снег обагряется кровью, как адской росой…

 

21.12. 2014

 

 

***

Дочь Иаира, дочь Иаира,

Смерть – это ложь непрощённого мира,

Не сотвори себе в жизни кумира,

Веруй, восстань же, о дочь Иаира!

Дочь Иаира, дочь Иаира,

Все мы за яствами брачного пира

Скоро возляжем. Кимвалы и лира

Слух усладят нам, о дочь Иаира!

Дочь Иаира, дочь Иаира,

Смерть – это ложь искривлённого мира,

Все мы возляжем за яствами пира

В благоухании ладана, мира,

В Царствии Вечном, о дочь Иаира!

 

4.07. 2015

 

 

ПОСВЯЩЕНИЕ ТБИЛИСИ

 

Когда ещё шарманщик не был стар,

Когда органчик взваливал на плечи

И шёл менять он площадей пожар

На Ортачал вечерних пиршеств речи;

Тень, ветерок, напев чонгури, смех

Красавиц; искры сабель в круге танца,

Единоборства, и среди утех –

Испуганные вопли иностранцев.

Когда ещё шарманщик не был стар,

И «Венский вальс» волнами из раструба

Лился по саду, вереницы пар

Порхали вкруг трёхвекового дуба...

И с поднятыми рогами князья

С послами миссий пили «вахтангури»,

Им вторили соседи и друзья

И длился до рассвета таш-пандури.

Теперь шарманщик сед, горбат и глух,

И нет садов тех щедрых, величавых,

Он навещает двух сестёр-старух,

Когда-то танцевавших в Ортачалах.

Заварят чай, вареньем подсластят,

Под скрипы покосившегося крова.

И долго смотрят в пасмурный закат,

Сквозь пелену ища следы былого...

 

Примечания:

 

Ортачала - район фруктовых садов и смешанных рощ на набережной Куры, век-два века назад излюбленное место пиров знати и простого люда.

 

чонгури - струнный музыкальный инструмент

 

вахтангури - брудершафт

 

таш-пандури - аплодисменты, музыка, танцы - активная фаза пира

 

18.07. 2015

 

 

КУКИЯ

 

Радуга над кладбищем

 

В лучах рассветных

Чашечки лютиков

Так похожи на глазницы

Старых покойников.

 

Радуга над кладбищем.

 

В лучах рассветных

Гроздья сирени

Так похожи

На пухлые кисти рук сестрёнок,

Сложенных в гробиках.

Их похоронили на Крестовоздвиженье

Бабушка с дедушкой.

 

Радуга над кладбищем.

 

Свет невечерний, день незаходящий…

 

Радуга над кладбищем.

 

Белый обряд – на могиле молитва.

Чёрный обряд – на могиле тризна.

И обряд многоцветья – радуга над кладбищем…

Ярусы, ярусы, ярусы свежих могил.

Жёлтый лилейник.

Лиловый безвременник.

 

Ива повислая,

Дым коромыслом.

Жгут сорняки.

 

Дальше – барвинок,

Барина

Грузное, крепко влитое надгробье.

 

Вот и вербейник монетчатый,

Клетчатый

Камень, обвитый вербейником,

Здесь упокоился шахматный тренер.com

 

Радуга над кладбищем.

 

Путь быстротечный,

Путь бесконечный.

 

Снежная буря июня – чубушник венечный

И горделивых гортензий ряды…

 

Вот и волжанки

Для заезжей блудницы Жанки,

Выброшенной с одиннадцатого этажа.

Ограда, ржа.

Волжанки растут на любой почве,

И прочем.

Переносят переувлажнение…

 

Неприхотливый бузульник,

Под ним не бузит больше

Закоснелый бездельник Кочойя,

Умерший стоя,

в редкостном для себя положении.

 

Нарциссы, пионы, подснежники…

Цоколи-смежники.

На них букеты навалены,

Оскалены

пасти лилий,

Прислонённых к надписи:

«Вино и друзья привели меня сюда».

 

Могила Евгении Андреевны Шария,

Соцветья излучают приятный медовый аромат.

Рядом её брат,

Вынесший за сорок лет судейской службы

Шесть смертных приговоров.

 

Заполонила Туя

Могилу моей пионервожатой товарища Таи,

Впоследствии Таисии Аполлинариевны Кожемякиной.

 

Здесь – пили.

Скорлупа яичная,

Крошечки пасочки,

Стаканчики пластмассовые,

Разовые.

 

Дальше, у края оврага

Вяз шершавый,

Покрышки с проплешинами навалены,

К объявлению – «Чёрная земля,

белая мраморная крошка

 Абесалом 2366329»

Пришпилена открытка с изображением Сталина.

Родник неприкаянный

Бьёт струёй в никуда, в низачем.

Здесь колышется золотарник

Здесь сошлись на дуэли Грибоедов с Якубовичем,

По убеждению князя Александра Чавчавадзе –

Оба сволочи,

Души имперские,

Замыслы зверские.

 

Радуга над кладбищем.

 

1/05 2015

 

 

***

А за окном – осенняя погода,

В листве – прохожих вмятины-следы,

«Труды  и дни» читаю Гесиода.

Дни сочтены. Окончены труды.

 

 

***

Детство. Околесица

И белиберда.

Винтовая лестница

Вьётся в никуда.

Над покатой крышею,

Заржавелой, рыжею

Вьётся, вьётся лестница,

Вьётся в никуда.

 

Может, указующий

Это свыше перст.

Может, мир ликующий

Предо мной отверст?

Иль разлуки вестница,

Летней тучки крестница -

Винтовая лестница,

Или тяжкий крест?

 

Радуга-кудесница

Светит в небесах.

Винтовая лестница –

Словно на часах.

Годы перебесятся,

Промелькнут года,

Винтовая лестница

Вьётся в никуда.

 

 

ДИСТИХ

 

Линолеум, сдираемый тобой,

Треща, прощался с жизнью половой.

 

 

СЕРЕНАДА

 

Любимая! Взгляни в окошко

И убедись, что я под ним

Танцую, как мешок с картошкой,

Пою, как щипаный павлин.

 

Не отдышусь. Мне скоро крышка.

Рассвет бледнеет. Марс румян,

А у меня на завтрак пышка,

А на обед – пустой карман.

 

 

 «ДЕНЬ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА-313»

 

Питер, Питер, проспекты твои и стрельчатые арки,

На витрине – «Сады Вавилонские» (кремовый торт),

И Настасья Григорьевна в Багратионовском парке

Говорит мне про травму плеча и про свой сноуборд.

 

Вдоль по Невскому – Аничков мост, рядом лавка «Подарки»,

Нам кулон позолоченный впарить желает урод.

Мы заглянем в кафе... Вечер дымчатый, вечер нежаркий,

Недопит твой мартини, нетронут и мой бутерброд.

 

Питер, Питер... Сердитая девка, красивая стерва,

А за нею гундосит монгол, семеня по следам,

Оплеуха, крутой разворот, матерщина на нервах,

И железное: «Брось, не подкатывай яйца, не дам!».

 

Питер, белая ночь... Банку «Траст» (банку красть) мы поможем –

Объявленье. Жуковский сутулый – вороний приют.

И Дворцовая площадь, и Зимний, и пьяные рожи

Гармониста поймали и «Мурку» сыграть пристают.

 

Вот Звенигородская, обитель моя. Подниматься

На четвёртый этаж; дом былому величью под стать.

И Настасья Григорьевна в номере двести шестнадцать

Прикрывается пледом и шепчет: «Теперь бы поспать...».

 

28.05.2016

 

 

ГАДАЛКА

 

Ей нельзя говорить спасибо, иначе гаданье не сбудется.

ближе к полудню уже снуют по тихой её улице

Женщины от семнадцати до сорока, стучатся в дверь, выпивают пинджан* кофе, опрокидывают чашку

И погружаются в хитросплетенье линий: "Вижу чайку",-

говорит гадалка, - у тебя, деточка, будет удача.

Через месяц свадьба (квартира, машина, дача)".

"Нет, твоего сына не заберут в армию".

"Да, твоя дочь успешно споёт на экзамене арию".

Губы пересыхают, перенапряглась, разламывается голова,

Но спать ещё рано, поскольку с детства она "сова".

И, повязав на лоб мокрое полотенце,

С улыбкой обиды читает она книгу "Уход за младенцем".

Включён телевизор. Пружины дивана сдавливает зад, массивен, мясист.

Но не сегодня - во вторник придёт к ней с ночёвкой старый приятель, таксист.

 

*пинджан - чашечка (перс.)

Прочитано 768 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии