Понедельник, 17 02 2020
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Об «Алматинском цикле» из поэтического дневника Веры Савельевой

О слове неброском, чувстве не напоказ…

 

Приход в литературу из науки – явление, наверное, закономерное, ибо кому как не ученым-филологам, занимающимся исследованиями произведений писателей и поэтов, создавать художественные тексты. Виктор Владимирович Бадиков, Берик Магисович Джылкибаев, Аслан Жамелевич Жаксылыков – это ученые-лингвисты, филологи-литературоведы. Вера Владимировна Савельева, об «Алматинском цикле» которой пойдёт речь, доктор филологических наук, профессор кафедры филологических специальностей КазНПУ имени Абая, литературовед. Её первый поэтический сборник-дневник под названием «Четыре» (о «вариантах четырёх времён года и жизни») вышел в 2007 году. Писателей, работавших и работающих в жанре дневника, одного из древнейших жанров литературы, много, но дневника в стихотворной форме – если и есть, то, наверное, единицы.

«Алматинский цикл» стихов о жизни в условиях урбанизации и рыночных отношений опубликован в 2013 году в журнале «Книголюб». Само собой разумеется, что аналитическое мышление учёного в сочетании с творческим воображением поэта дает интересный и своеобразный результат. Необычные сравнения и образы взяты из повседневного быта, из числа предметов обихода и призваны показать вынужденную приземлённость существования: Алматы подавляет новым обликом «элитных и литых домов», закрывающих горы будто «железными шторами», «пакуя пространство свободы» «гигантскими модными клетками», которые «красуются над яблочным лёгким цветом».

Автору присуще особое, деликатное отношение к слову: оно тщательно выверенное, аккуратно-точное. Стихи, если можно так сказать, подчеркнуто прозаичны, может потому, что это дневниковые записи, фиксирующие явления и события. Или потому, что принадлежат перу писателя-ученого. Нет лишних слов, как нет и чувств напоказ. Она, как и восточные женщины, о творчестве которых пишет, предпочитает о многом сказать намёком, вскользь; порой мысль и чувства глубоко завуалированы.

«Алматинский цикл» состоит из тринадцати стихотворений. Первое стихотворение цикла начинается с предельно лаконичного, жёсткого, сухого описания фантасмагорического видения - паутин, оплетающих перекрёстки, на которых змеятся бесконечные, извивающиеся вереницы машин-ящериц с зажжёнными фарами. А читатель уже сам завершает этот предложенный образ: они грезятся с настороженными бусинками глаз, готовые чуть что кинуться-проскользнуть мимо:

 

Ленты машин. Пробки машин.

Ящерицы машин. Змеи.

И паутины перекрестков…

 

Дома-осинники. Ульи.

Спичечные коробки. Подковы.

Зеркальные этажерки и значки.

 

А раз «осинники», следовательно, населены существами жужжащими, злобными, готовыми наброситься, ужалить – тронь только,  а в сущности – беззащитными, уязвимыми.  Воображение уносит читателя дальше – раз раскалённая «жаровня площадей», значит на ней некто-нечто плавится как в котле, и получается нечто усреднённое, жалкое, потерянное.

Темп стихотворений учащённый, концовки предложений словно обрублены, бьется в поиске беспокойная мысль – и читателю эти видения представляются визуально, как картины или кадры из фильмов. Что или кого напоминает эта фантасмагория? Может, «Крик» Эдварда Мунка, или триптих Оскара Кокошки «Прометей»... по мироощущению, степени растерянности, смятения от царящего кругом хаоса, всеобщего ожидания апокалипсиса. Красно-кровяные струи-краски, от которых рябит в глазах, холодно-синие, агрессивные потоки-мазки, льющиеся как воды, несущиеся безжалостным порывом ветра, вызывающие тревогу, крик души в бетонно-стеклянной пустыне. «Тропы асфальтов, светофоры, шарики, пробки машин, транспортные развязки, дома, рекламы и плакаты» – все они атакуют, давят на психику, захватывают жизненное пространство человека, они уже вошли в сверхдопустимую, дикую силу, да такую, что имеют право на одушевлённость. А вот человек - существо будто бесчувственное, бесправное, почти неодушевлённый предмет, а вернее деталь от него: взгляду, окидывающему город с высоты многоэтажного дома,  люди кажутся множеством чёрных точек,  «шляпками  гвоздей», прибитых где попало:

                         

                          И люди везде, прибитые,

как шляпки гвоздей,

к сырому асфальту, к бурым листьям,

друг к другу.

 

Намеренное искажение оптики предметов, фигур, пейзажа.  Гротеск, абсурд. Тоскливо, неуютно, одиноко в толпе, в городе. Кажется, что в окружении мигалок-светофоров, сверкающих холодным светом, среди «змей, ящериц, циклопов, осинников» и прочего, и у людей глаза становятся такими же мигалками-зрачками как у «циклопов», то суживающиеся, то расширяющиеся от безотчётного страха, отчаяния, необъяснимой тревоги. А солнце днём всего лишь «прокатилось» по поверхности нависшего над городом смога, но не пробилось, не согрело…  Вновь и вновь сжимает в тисках и корчит огромный город «с бульканьем, визгом, всплеском, урчаньем». В суете – «жизни нет, как монет нет в кармане», «есть только шуршанье разноцветных, художественных купюр». Всё, что хотел бы сказать, роится в душе, но это не воспримется, а потому «холод» «корчит». Ночь  «шевелится и дышит» и «её перламутровый блеск», словно «вселенной фасад».

Значит мы на задворках её?

Словно в чёрной норе окаянной

примостились, и ноет спина,

а когда наползает слеповатый, прокуренный день,

словно голос закадровый,

что монотонно две суры Корана читает, –

то мы рады проснуться и слиться

с этим длинным потоком

разноцветно одетых машин и людей.             

 

Но куда деться от тревожных, беспокойных мыслей – как, что будет дальше? Недаром поэт Дюйсенбек Накипов называет современную поэзию поэзией потерянного поколения: печальна судьба многих из них, многие ушли из жизни в неустроенности, многие уехали из родной стороны, да и там, куда уехали, нет особой радости, и там и тут – нет особого признания, нет востребованности, нет стабильности. Нервозность, потерянность.

Второе стихотворение имеет заглавие «Новый день». Почему оно озаглавлено, а остальные стихи цикла – нет? Тут мы сталкиваемся с приемом авторского своеобразного стиля – умолчанием. Эта недосказанность, видимо, рассчитана на то, что читатель поймёт, додумает сам; автор использует своеобразные коды-шифровки, иносказания. И вот что интересно: это стихотворение, как и весь цикл, можно отнести и к описанию одного дня, и пяти-шести лет, в течение которых написан этот цикл, и ко всей человеческой жизни вообще, настолько сжато и кратко выданы основные приметы существования современного человека в условиях урбанизации, жестких реалий безжалостного рынка.

        

Жаден безмерно, нервен отменно,

как недоспавший таксист.

Платим исправно, делимся кровным,

хоть и успех неказист.

Движемся, злимся, плачем, смеемся

и расставаться спешим.

Со стороны от него остается

только шипенье машин.

 

Но человек по природе своей не может долго пребывать в таком состоянии; он ищет, он старается найти оправдания или объяснения. Старается успокоиться, поднимает глаза, опущенные в потерянности долу, и видит горы – они «как два паруса», и жизнь «плывет дальше»; есть столько мест, где «мы бывали» столько раз, «есть улицы свиданий и размолвок», «и этот вдруг такой знакомый двор, с беседкою, расшатанной как ящик». И вот  когда «прикроешь глаза и всё бродишь по знакомым местам, где бывал сотни раз», находит покой, умиротворение:

Пока всё это есть, нам не грозит

беспамятство, сиротство и изгнанье,

и солнца вдруг кивнёт бесстрастный лик,

и месяца нам родственно внимание.

 

Поэтому «топай не мудрствуя, мирно…», несмотря на то, что «клён порыжел», что «струи дождя, как суровые нитки», что «осень» и не ко времени кругом «опять всё раскопано разом», а «в развороченной мостовой стёкла, окурки, пакеты, напитки». Как мудрый человек, как любая женщина-мать, она из увиденного не делает вселенской трагедии, а призывает терпеливо сносить, не бунтовать, потому как для нее важен – как и для любого из нас – мир, особенно теперь, на фоне происходящего вокруг. Своеобразное «непротивление злу насилием»?  В надежде на лучшее, эволюционное? Может быть.

Но благородная сдержанность. Стремящаяся не допустить возможного воздействия разлагающей силы энергии злой мысли. Смятение от равнодушия к судьбам «маленьких людей», от кажущейся свой чужеродности, безжалостности нового облика не только города, смягчаются теплыми воспоминаниями и светлыми упованиями, так как по законам жизни вслед за упадком возможен подъём. Смирение пред реалиями как катарсис. Нельзя поддаваться агрессии, попыткам поглощения окружающим, нельзя превращаться во множество «шляпок от гвоздя», надо подняться не только над суетой, но и над толпой, хотя реален другой риск – остаться в ещё более одиноком одиночестве.  Но всё же не ожесточиться, найти в этой стеклянно-бетонной чащобе что-то родное (от слова «Родина»), напоминающее истоки, корни. Оберегать хрупкий мир. И держаться, жить дальше. Жить одушевлённой, одухотворённой жизнью.

 

Шаг короче, длинней, шорох, пар, поворот,

свет в подъезде, стена, три пролёта…  

«это был лучший день» или наоборот

говорит или думает кто-то.     

         

Умит Тажкен (Казахстан).

                                                                               

26.12.2019 г.

                                    

 

 

Прочитано 114 раз
Другие материалы в этой категории: « Лімб #3: формы × рыфмы × novy good Уласнымі ключамі »