Воскресенье, 18 08 2019
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Камиль Афсароглу. Азербайджан. Два рассказа           

  • Пятница, 09 августа 2019 10:23

З а п а х  к р о в и (рассказ)

Запах крови привлек бродячих псов. Только со­баки с их чутьем могли различить его в зло­вонии мусора и грязи. Они стояли неподвижно, не сводя напряженных голодных взглядов от ямки с кровью. Лишь время от времени сглатывали слюну да свешивали языки. На их долю оставалась кровь – такова была собачья доля…

Ка­за­лось, во всем, что проис­хо­дит в этой за­коп­чен­ной, по­лу­раз­ру­шен­ной бой­не, ви­но­ват бед­няга Шамы. Мо­жет, от­того ни­какие па­лом­ни­чест­ва к свя­тым мес­там не по­мо­гали, и ра­зум к нему ни­как не возв­ра­щал­ся. Хотя, строго го­воря, ви­нить Шамы было не за что; с ним или без него, но ско­тину на бой­не все рав­но бы за­би­вали. Этот бо­га­тырс­кого сло­жения, вы­со­кий, ши­ро­коп­ле­чий па­рень с дав­них пор по­мо­гал мяс­нику Га­мед­дину и один тру­дил­ся за троих, а дос­та­ва­лись ему толь­ко го­ловы за­би­тых жи­вот­ных. Шамы был хо­рош там, где не тре­бо­ва­лось осо­бен­но за­ду­мы­вать­ся. Ал­лах не­до­дал ему ума, зато в из­быт­ке наг­ра­дил си­лой, вот и за­ра­ба­ты­вал Шамы мощ­ью своих мус­ку­лов. Иног­да его ува­жи­тель­но на­зы­вали «Шамы Гер­ку­лес», но чаще прос­то – «Шамы бык». Впро­чем, на «Быка» он нис­коль­ко не оби­жал­ся, а вот стои­ло наз­вать его Гер­ку­ле­сом, Шамы при­хо­дил в ярост­ь, ибо счи­тал ос­корб­лением это слово, зна­чения ко­то­рого не по­ни­мал…

Бык, при­ве­ден­ный на бой­ню, стоял тихо, тупо следя на­ли­тыми кров­ью гла­зами за дейс­твия­ми мяс­ника. А Га­мед­дин ис­кал то­чило.

– Куда же я за­су­нул его, чтоб оно про­ва­ли­лось, – вор­чал он про себя.

Он раз­вя­зал ме­шок, по­ко­пав­шись, изв­лек от­туда мас­сив­ный се­кач для руб­ки мяса, нож и боль­шой крюк. Тща­тель­но за­то­чен­ные лез­вия се­кача и пас­туш­ьего ножа с рукоят­кой, вы­пи­лен­ной из рога, ос­ле­пи­тель­но сверк­нули на свету. Но мяс­ник по при­выч­ке про­вел лез­вия­ми по ле­жав­шему на полу кам­ню. Сталь, сколь­знув по кам­ню, из­дала отв­ра­ти­тель­ный хо­лод­ный скрип. Преж­де чем взять­ся за свое кро­вавое дело, Га­мед­дин, об­ра­тив лицо к небу, нас­пех про­бор­мо­тал какую-то мо­лит­ву, дабы от­мо­лить еще не со­вер­шен­ный грех.

Бы­чок хоть и не сво­дил глаз с мяс­ника, но ни­чего в его дейс­твиях не по­ни­мал, ему было нев­до­мек, что этот ко­вар­ный, жес­то­кий че­ло­век жаж­дет его крови и тем са­мым но­жом, ко­то­рый то­чил о ка­мень, сей­час пе­ре­ре­жет ему гор­ло. Он всего этого не соз­на­вал, а по­тому был спокоен и без­мя­теж­но хло­пал по бо­кам хвос­том, от­гоняя наг­лых мух, не даю­щих ему покоя и в пос­лед­ние ми­нуты жиз­ни. Бы­чок был боль­шой с бе­лым пят­ном на лбу и ост­рыми ро­гами. Тело его было на­ли­тым, ка­за­лось, шкура вот-вот лоп­нет под на­по­ром мышц, чуть наж­ми и по­те­чет жир.

Га­мед­дин ис­по­кон века был мяс­ни­ком, про­лил, на­вер­ное, море крови. «Ес­ли б всю кровь, что я про­лил своим но­жом, пус­тить в Со­фулу, – гор­де­ливо го­во­рил он, – озеро выш­ло бы из бе­ре­гов».

Но ны­неш­ний бы­чок был осо­бен­ным. Та­кого Га­мед­дин еще не ви­дел. Он пох­ло­пал жи­вот­ное по заг­рив­ку.

– Вот это бы­чок! Мясо, как шелк, не мясо, а прямо ле­карс­тво, ле­карс­тво!

Мяс­ник за­ме­тил, что и под­руч­ный его гля­дит на быч­­ка, так, слов­но ни­ког­да ско­тины не ви­дел. Но хо­ть взгляд Шамы был уст­рем­лен на быч­ка, мыс­ли ви­­тали где-то сов­сем в дру­гом мес­те. Пос­ле дол­гого мол­­чания он утер юш­ку ру­ка­вом дра­ного пид­жака и про­­го­во­рил:

– Кра­савец бы­чок, да, Га­мед­дин?

– Ну, прямо кар­тин­ка…

– И рога какие, смот­ри…

Шамы ог­ля­дел­ся, отор­вал пу­чок рос­шей вок­руг ле­беды и лас­ково су­нул его быч­ку в паст­ь. Бык с удо­воль­ствием стал же­вать соч­ную траву, не до­га­дываясь, что это его пос­лед­няя тра­пеза.

– Эх, Шамы, без­жа­лост­ный ты че­ло­век, – за­вор­чал мяс­ник, – за­чем зря об­ма­нываешь бед­нягу? Ведь спета его пе­сен­ка, я сей­час раз­делаюсь с ним.

– Неу­жели у тебя рука под­ни­мет­ся на та­кого кра­­савца, Га­мед­дин? По­жа­лей его, не уби­вай, лад­но?

Мяс­ник вздрог­нул. В этой ма­лень­кой бой­не они вдвоем пе­ре­били столь­ко ско­тины, что и не пе­ре­чест­ь, но ни разу он не слы­шал от свое­го по­мощ­ника по­доб­ных слов.

– Ты мне не шути, – про­вор­чал он. – Люди го­лод­ные, ждут мяса, а тебя тут жа­лост­ь ра­зоб­рала. Ты чего там бол­таешь? Не вер­тись под ру­кой, да­вай, мень­ше бол­тай, бе­рись за дело!

Тоже мне, дело!.. Всего-то креп­кими, как сталь, мо­гу­чими ру­ками схва­тить быч­ка за рога и по­ва­лить на зем­лю. Но без Шамы Га­мед­дин за нож не брал­ся.

Уви­дев, как мяс­ник на­дел клеен­ча­тый пе­ред­ник, весь пок­ры­тый пят­нами за­пек­шей­ся крови и гряз­ью, бы­чок слов­но почуял вдруг, что дело при­нимает не­шу­точ­ный обо­рот. Он дер­нул­ся, пытаясь отор­вать дер­жав­шую его ве­рев­ку, а ког­да это ус­пеха не при­нес­ло, бес­по­мощ­но, жа­лоб­но за­мы­чал.

– Мол­чи, тварь Бож­ья, ну что слу­чи­лось, чего ты рас­шу­мел­ся?! – прик­рик­нул Га­медд­дин, слов­но го­то­вил­ся отп­ра­вить нес­част­ное жи­вот­ное не на тот свет, а на соч­ные луга. – Ишь, как ре­вет! Эй, Шамы, по­дай-ка мне се­кач, я при­кон­чу его, а то прок­ля­тый кроет нас на чем свет стоит.

– Ты по­нимаешь их язык, Га­мед­дин, что он го­во­рит, нес­част­ный? – поин­те­ре­со­вал­ся Шамы.

– Да такое и пов­то­рить не­воз­мож­но… Го­во­рит, чтоб этот Шамы всю жизн­ь стра­дал, не на­хо­дил покоя, – уве­рен­но зая­вил Га­мед­дин, слов­но и впрямь по­ни­мал язык жи­вот­ных. – Ах ты окаян­ный, ну лад­но бы меня, по­жи­лого че­ло­века, но этого-то си­роту за что прок­линаешь, его и так Ал­лах на­ка­зал! – прик­рик­нул мяс­ник на быч­ка.

Слова мяс­ника во­зы­мели дейс­твие, Шамы вздрог­нул, на пок­рас­нев­шем лице прос­ту­пила ярост­ь, быст­ро зад­ви­га­лись жел­ваки на ще­ках. Его ог­ром­ная ла­донь нак­рыла чуть ли не всю мор­ду быч­ка.

– Ах ты бож­ья тварь, ты за что меня прок­линаешь? Я и так прок­лят Бо­гом. Что пло­хого я тебе сде­лал? Ты не шути со мной, а то я тебе сей­час пе­чен­ку выр­ву! Бык, сын быка!..

Вду­мать­ся, так и не было брани в его сло­вах – чьим же еще сы­ном быть быч­ку, как не быка? Но сей­час Шамы на­по­ми­нал раз­ъя­рен­ного верб­люда. На гу­бах его выс­ту­пила пена, он изо всех сил об­ру­шил свой мо­гу­чий ку­лак на лоб жи­вот­ного, и бы­чок за­ша­тал­ся. Не дав ему прий­ти в себя, Шамы схва­тил его за шею и по­ва­лил на зем­лю. Од­на нога быч­ка выр­ва­лась из пут, за­дер­га­лась, он от­чаян­но соп­ро­тив­лял­ся.

– За мо­шон­ку хва­тай его, за мо­шон­ку, чего стоишь, кру­тани за яйца, чтобы он от­ру­бил­ся! – кри­чал Га­медд­дин.

Сам же, не теряя вре­мени, су­нул два пал­ьца в раз­дув­шие­ся от ярос­ти нозд­ри быч­ка. Жи­вот­ное, схва­чен­ное за два са­мых бо­ле­вых мес­та, уже не мог­ло соп­ро­тив­лять­ся, вы­би­лось из сил. Ког­да нож по­лос­нул по его вене, бы­чок дер­нул­ся в пос­лед­ней по­пыт­ке спас­ти жизнь, из гор­ла его хлы­нула кровь. Со­баки, затаив­шие­ся в рус­ле поч­ти пе­ре­сох­шей реч­ки, неп­роиз­воль­но рва­ну­лись впе­ред, но по­дой­ти ближе не ре­ши­лись. Мяс­ник зап­ро­ки­нул на­зад нап­ряг­шую­ся и став­шую креп­кой, как сталь, шею быч­ка, но пе­ре­ру­бать кост­ь спе­шить не стал, по­дож­дал. Кровь из гор­ла жи­вот­ного бур­лила, била, как из род­ника. И вмес­те с кров­ью ухо­дила и ярост­ь Шамы. Он чувс­тво­вал, как мышцы быч­ка, в ко­торые он вце­пил­ся свои­ми мощ­ными ру­ками, пос­те­пен­но сла­бели, как по телу прош­ла дрожь. Зас­тыв­ший взгляд по­бе­лев­ших глаз жи­вот­ного был уст­рем­лен на юношу так, слов­но это он, а не Га­мед­дин, пе­ре­ре­зал ему гор­ло. И тяж­кая гора скор­би, зас­тыв­шая в этом без­жиз­нен­ном, мерт­вом взгляде, об­ру­ши­лась на плечи Шамы.

Ям­ка в зем­ле, куда сте­кала кровь, пе­ре­пол­ни­ла­сь, струй­ка теп­лой крови по­тя­ну­лась в узень­кую реч­­ку, вода тут же стала ро­зо­веть. Од­на из бро­дя­чих со­­бак ос­то­рож­но под­ня­лась и приб­ли­зи­лась к воде. Это была урод­ливая, тощая жел­тая сука, шерс­ть на бо­­ках ее об­лез­ла, и от­того она ка­за­лась еще отв­ра­ти­те­ль­ней. Сука ус­та­ви­лась жад­ными гла­зами на сме­шан­­ную с кров­ью воду, по­том с опас­кой опус­тив го­ло­ву, вы­су­нула язык, поп­ро­бо­вала ее на вкус, но ни­че­го не по­чувс­тво­вав, жа­лоб­но зас­ку­лила и вер­ну­ла­сь на преж­нее мес­то. Ос­таль­ная стая, не об­ращая вни­­мания на жад­ност­ь своей то­вар­ки, ждала ког­да им мож­но бу­дет по­лу­чить свою долю.

Бы­чок все ни­как не из­ды­хал, соб­рав пос­лед­ние си­лы, он зах­ри­пел, кон­вуль­сив­но дер­нул­ся. Шамы да­же по­ка­за­лось, что сей­час жи­вот­ное выр­вет­ся из его рук.

– Эй, без­бож­ник, – крик­нул ему Га­мед­дин, – смот­ри, этот гад от­вер­нул­ся от гиб­ле*! Не бери греха на душу, по­вер­ни его в сто­рону гиб­ле!

Га­мед­дин го­во­рил это для очист­ки со­вес­ти, прек­рас­но зная, что сей­час, ког­да мяса и без того не хватает, лю­дям не до гиб­ле, и они в лю­бом случае рас­ку­пят мясо, до пос­лед­ней кос­точ­ки.

Руки мяс­ника были за­литы чис­той, теп­лой кров­ью. Видя, что жи­вот­ное уже не ше­ве­лит­ся, он вып­ря­мил спину и про­го­во­рил:

– Какая го­рячая у него кровь, прямо руки об­жигает, и какая проз­рач­ная. Взять бы ее прямо так и вы­пить всю, ни­какая хворь не взяла бы.

– А я, Га­мед­дин, я выз­до­ровлю, ес­ли вып­ью его кро­вь?

Не ожи­дав­ший та­кого воп­роса мяс­ник рас­те­рян­но пос­мот­рел на свое­го по­мощ­ника и не на­шел, что от­ве­тить. «С чего это ему взбрело в го­лову? Возь­мет еще и в са­мом деле вып­ьет, а кровь уда­рит ему в го­лову, воз­бу­дит, поди по­том справь­ся с су­мас­шед­шим», – ис­пу­ган­но по­ду­мал он. А вдруг, по­ду­ма­лось ему, кровь этого быч­ка с бе­лым пят­ныш­ком на лбу и ост­рыми ро­гами и впрямь исце­лит боль­ного, вы­ле­чит­ся Шамы, бро­сит хо­дить сюда, и ос­та­нет­ся он один-оди­не­ше­нек, без по­мощ­ника под этим за­коп­чен­ным на­ве­сом. Будь он даже уве­рен, что быч­ья кровь из­ле­чит ду­рач­ка, Га­мед­дин ско­рей вы­лил бы ее со­ба­кам, чем от­дал Шамы. Без этого тро­ну­того жизн­ь Га­мед­дина стала бы блек­лой и тоск­ли­вой, что-то ест­ь в этих ду­рач­ках, они свое­го рода Бож­ья от­ме­тина.

– Мож­но по­ду­мать, все мы счаст­ливы, ос­та­лось толь­ко о при­дур­ках ду­мать, – стал он за­го­ва­ри­вать зубы по­мощ­нику. – Все уже такие ум­ные стали, брось ка­мень, по­па­дешь в муд­реца. У нас в ра­йоне три ду­рач­ка – ты, Нуру и ам­бал Аба. И вы самые счаст­ливые люди, от вас ник­то ни­чего не требует, жи­вете себе, ни сем­ьи, ни за­бот… И го­су­дарс­тво ду­рач­ков не трогает. Ты хоть убей кого, ни один су­кин сын слова не ска­жет. А бед­ный Га­мед­дин, самую ма­лост­ь с ве­сами по­балует­ся, так его сразу по­во­ло­кут в ку­туз­ку. Скажи, что не так, Шамы, кля­нусь твоей жизн­ью, иног­да я ругаю Ал­лаха, по­чему он не ли­шил меня ра­зума. Раз­ве плохо быть та­ким, как ты…

Мяс­ник еще дол­го за­ли­вал­ся со­лов­ьем, убеж­дая по­мощ­ника, что су­мас­шед­шие – самые счаст­ливые на зем­ле люди. Но Шамы не слу­шал его.

– Кра­савец был бы­чок, с пят­ныш­ком на лбу, – с жа­лост­ью в го­лосе ска­зал он.

Мяс­ник за­ме­тил, что по­ве­дение по­мощ­ника из­ме­ни­лось. «Неуж­то опять у него при­па­док на­чинает­ся, ви­дать, снова бес вселяет­ся в него», – по­ду­мал он. Га­мед­дин хо­тел было пе­ре­вес­ти раз­го­вор, отв­лечь Шамы, но пе­ре­ду­мал. «Не стоит разд­ра­жать су­мас­шед­шего… Кру­гом столь­ко но­жей, стук­нет ему черт в го­лову, схва­тит се­кач, наб­ро­сит­ся на меня, кто тог­да мне по­мо­жет. Что с при­дур­ка возь­мешь, нет уж, пуст­ь луч­ше про­ва­ливает от­сюда по­доб­ру-поз­до­рову, а я зай­мусь де­лом», – ре­шил он про себя.

Собс­твен­но, пос­ле того, как быч­ка за­били, Шамы здесь де­лать уже было не­чего. Да и он был не в себе. Подх­ва­тив за рога при­читаю­щую­ся ему со­чащую­ся кров­ью быч­ью го­лову, он лег­ко пе­реб­ро­сил ее себе на плечи и, что-то бор­моча, сту­пил в реч­ку, пе­ре­шел ее, да не по кам­ням, а прямо по нег­лу­бо­кой воде. Брюки тут же вы­мок­ли до са­мых ко­лен, вода, за­пол­нив ды­рявые ка­лоши, хлю­пала в них, и Шамы, вый­дя на дру­гой бе­рег чай­лага, поб­рел, ос­тав­ляя за со­бой мок­рые следы. Он шел, роняя за со­бой би­се­рин­ки быч­ьей крови, слов­но не ро­гатую го­лову та­щил на пле­чах этот бо­га­тырь, а его со­чащее­ся кров­ью сер­дце. И ка­за­лось, эта уз­кая, ка­ме­нис­тая тро­пин­ка тя­нет­ся бес­ко­неч­но, до са­мого конца зем­ли, и неис­сякаю­щие крас­ные кап­ли – би­се­рин­ки ткут свой скорб­ный узор. Одеж­да Шамы уже вся была за­лита кров­ью. Слезы ка­пали из глаз и ис­че­зали в ще­тине неб­ри­тых щек, сер­дце об­ли­ва­лось кров­ью: «Чтоб тебе про­ва­лить­ся, Га­мед­дин! Луч­ше б руки твои от­сох­ли, ког­да ты уби­вал этого быч­ка! Я же го­во­рил тебе, не тро­гай, за что ты за­ре­зал его? Ноги моей боль­ше здесь не бу­дет, ищи себе дру­гого по­мощ­ника!..»

Звук его ша­гов нас­то­ро­жил со­бак, под­няв мор­ды, ус­та­ви­лись они на ок­ро­вав­лен­ную го­лову. И уви­дев, что весь за­ли­тый крас­ным па­рень ухо­дит вниз, они уже не стали сдер­жи­вать­ся и бро­си­лись за дол­гож­дан­ной до­бы­чей. По всему чай­лагу раз­нес­ся гром­кий лай и визг де­ру­щих­ся со­бак, взмет­нул­ся столб пыли.

Такая же пыль под­ня­лась и у лав­ки на той сто­роне рын­ка, где про­да­ва­лось мясо, и мож­но было ог­лох­нуть от кри­ков лю­дей, жаж­ду­щих мяса. С ис­ка­жен­ными лица­ми, боль­ше по­хожие на го­лод­ных вол­ков, люди да­ви­лись в тол­пе, топ­ча в борь­бе за ку­сок мяса свое дос­тоинс­тво и ува­жение. В борь­бе за горс­ть пот­ро­хов эти, обыч­но при­вет­ливые и пре­дуп­ре­ди­тель­ные люди го­товы были упо­до­бить­ся со­ба­кам, гры­зу­щим­ся у чай­лага. Стоя­щие в конце из­виваю­щей­ся, как хвост джин­на, оче­реди не сво­дили глаз с ви­сев­шей на крюке ляж­ки. Даже соз­нание, что эта ляж­ка им вряд ли дос­та­нет­ся, не ли­шало их на­деж­ды, и они ис­ка­тель­но заг­ля­ды­вали в глубь лав­ки. А мяс­ник Га­мед­дин, вы­тирая руки о гряз­ный пе­ред­ник, вор­чал: «Да ра­зой­ди­тесь же, мясо за­кон­чи­лось! В этом прок­ля­том ра­йоне ест­ь еще и на­чаль­ство, и оно тоже ку­шать хо­чет? Рас­хо­ди­тесь, сту­пай­те себе по до­мам!..»

Ед­ва мяс­ник при­нял­ся раз­де­лы­вать тушу, тут же нео­жи­дан­но, как чих под руку, воз­ник ве­те­ри­нар Фар­ман. Чест­но го­воря, Га­мед­дин ждал его, знал, что где бы этот прой­доха ни был, обя­за­тель­но пос­пеет. Чут­ьем Фар­ман не ус­ту­пал бро­дя­чим со­ба­кам. Поэ­тому мяс­ник и к нему от­но­сил­ся как к тем го­лод­ным псам, не видя меж­ду ними осо­бой раз­ницы. Ес­ли б Фар­ман явил­ся, прив­ле­чен­ный толь­ко за­па­хом крови, Га­мед­дин и горя не знал бы. Но у ве­те­ри­нара была своя ко­рыст­ь, мяс­ник знал о ней, и это до­во­дило его до бе­лого ка­ления.

– Слу­шай, Га­мед­дин, там в чай­лаге со­баки де­рут­ся за быч­ью го­лову, не этого ли быч­ка го­лова? – спро­сил Фар­ман.

– Вай, да что ты не­сешь! – вып­ря­мил­ся мяс­ник. – Не­бось, этот при­ду­рок выб­ро­сил ее. Вот толь­ко что у него опять слу­чил­ся при­па­док. Прис­тал ко мне, не уби­вай этого быч­ка, он та­кой кра­си­вый, ро­га­тый. Да что с тро­ну­того взять… Что я те­перь, мо­лить­ся дол­жен на этого быч­ка. Тоже мне, кра­савец…

– И пра­виль­но, не­чего со вся­кими при­дур­ками свя­зы­вать­ся, пус­кай себе бол­тает, а ты де­лай свое дело. Люди тут не то, что за мясо – за кос­ти убивают­ся, лишь бы было что по­же­вать, а этот при­ду­рок сей­час со­бак те­шит. Да, кля­нусь Ал­ла­хом, го­ло­вой этого быч­ка столь­ко на­рода мож­но было на­кор­мить. Я бы и сам заб­рал, вмес­те с язы­ком выш­ло бы три-че­тыре кило мяса, нор­маль­но.

«Тебе-то что, ты уме­реть го­тов за дар­мо­вой ку­сок. Слава Ал­лаху, что ты не нас­тоя­щий врач, жит­ья б тог­да не было от твоей жад­нос­ти», – вски­пел про себя мяс­ник.

– Га­мед­дин, знаешь, о чем я по­ду­мал: а вдруг этот бык был бе­шен­ным, а? – спро­сил Фар­ман, кивая на еще не ос­тыв­шую тушу. – Я по­чему спра­ши­ваю. Ког­да я про­хо­дил мимо со­бак, они на меня так ос­­ка­ли­лись, вдруг, думаю, съели они это мясо и тоже вз­бе­си­лись?

Мяс­ник хо­тел уже было ска­зать, мол, на то они и со­баки, чтобы знать на кого ска­лить­ся, но про­мол­чал.

– Здесь док­тор ты, а не я, да раз­ве ско­тина бе­сит­ся? – спро­сил он.

– Эх ты, ко­неч­но бе­сит­ся, сей­час даже люди сбе­си­лись, рвут друг друга на час­ти, что уж о ско­тине го­во­рить.

Будь у Га­мед­дина воз­мож­ност­ь, так он и этому Фар­ману, не за­ду­мываясь, от­ру­бил бы го­лову, как тому быч­ку, и даже не стал бы за­бо­тить­ся о том, чтобы по­вер­нуть его го­лову в сто­рону гиб­лее. Он на все смот­рел гла­зами мяс­ника. На то она и ско­тина, ее за два-три года надо за­ко­лоть и съест­ь, это же не люди, чтобы жить дол­го. К тому же Га­мед­дин хо­рошо знал этого про­хо­димца: луч­ше уж сов­сем без ве­те­ри­нара, чем та­кой.

А Фар­ман уже отк­рыл свой порт­фель, дос­тал из не­го ха­лат, скаль­пель, ма­лень­кий мик­рос­коп. Слов­но хи­­рург, го­то­вя­щий­ся к от­ветс­твен­ной операции, он с сер­ьез­ным ви­дом на­тя­нул на себя ха­лат, но в этом мя­­том, гряз­ном бе­лом одея­нии был по­хож не на ве­те­­ри­нара, а ско­рей при­вок­заль­ного па­рик­ма­хера. Ос­т­рым скаль­пе­лем он от­ре­зал от еще теп­лой ляж­ки час­т­ь ткани и по­ло­жил на плос­кое стек­ло мик­рос­ко­па. При­щу­рив­шись, буд­то в поис­ках по­тери, при­нял­­ся тща­тель­но расс­мат­ри­вать ее. Га­мед­дину по­ду­ма­­лось, что в этом стек­лян­ном оп­ти­чес­ком при­боре мож­­но разг­ля­деть не толь­ко мик­ро­бов, но и мыс­ли Фар­­мана.

На­конец, слов­но най­дя ис­комое, Фар­ман вып­ря­мил­­ся.

– Га­ме­дин киши, убери тушу, обер­ни ее в кожу, у бы­ка был бруцел­лез. От­чаян­ный ты че­ло­век, отец, ни­­чего не боишь­ся. А мне со­вест­ь не поз­во­лит раз­ре­ши­ть тебе про­да­вать мясо боль­ного жи­вот­ного. Гос­по­дь на­ка­жет меня за это. Ну и что же, что ве­те­ри­нар, я тоже стою на страже лю­дей. Мы тоже да­вали эту, как ее, клят­ву Гип­пок­рата. И эта клят­ва не поз­воляет мне.

Нас­чет клят­вы ве­те­ри­нар за­ли­вал. Га­мед­дин, хоть и не слы­шал ни­ког­да о Гип­пок­рате, зато прек­рас­но знал, что предс­тав­ляет со­бой Фар­ман, этот от­ъяв­лен­ный лгун, ко­то­рый сей­час прос­то на­бивает себе цену. «Ишь ты, ка­кой пра­вед­ник, при­бавь ему чуть-чуть мяса, и не будь я сы­ном свое­го отца, ес­ли он не поз­во­лит про­да­вать даже за­ра­жен­ное мясо, – вздох­нул про себя мяс­ник. – Эх, все рав­но, это уже не мое». И по­лос­нув по ляж­ке но­жом, он за­вер­нул в га­зету ку­сок мяса.

– Док­тор, возь­ми это, дома сва­ришь, сделаешь ана­­лизы, а то, что тол­ку от ма­лень­кого ку­соч­ка мяса, ко­­то­рый вер­тишь под стек­лыш­ком.

Фар­ман оск­ла­бил­ся, спря­тал длин­ный, как жу­рав­­линая шея, чер­ный мик­рос­коп в ко­роб­ку.

– Это мой ку­сок хлеба, Га­мед­дин киши, – ска­зал он, – каж­дый за­ра­ба­тывает как мо­жет.

С этими сло­вами он дос­тал из кар­мана обер­ну­тую в пла­ток пе­чать, под­нес ко рту, по­ды­шал на нее и при­ло­жил к ляж­ке быч­ка.

– За­би­рай, про­да­вай с Бо­гом! – ска­зал он и, что-то вспом­нив, вер­нул­ся к преж­нему раз­го­вору. – Ну и Ша­­мы… Так зна­чит, этот при­ду­рок го­во­рил тебе, мол, не уби­вай быч­ка, по­тому что кра­си­вый. А что же тог­да бу­дут ку­шать дет­ки Фар­мана? Как гу­се­ни­цы – лист­ья…

Не под­нимая го­ловы, Га­мед­дин по­ду­мал: «Чтоб те­бе про­ва­лить­ся, вот тоже прис­тал, ве­зет мне на вся­­ких при­дур­ков. По­лу­чил свое, так про­ва­ли­вай, дай ра­бо­тать!»

Ве­те­ри­нар ис­чез так­же вне­зап­но, как поя­вил­ся, буд­­то и вов­се не было его.

 

* * *  

В за­кат­ных лу­чах оди­нокая бой­ня у чай­лага ед­ва вид­­не­лась, слов­но даже стала мень­ше, буд­то кто-то ута­­щил ее на дру­гой конец света. А скоро она и вов­се ис­чез­ла в об­ъятиях тем­ноты. Лишь од­ного не мог­ла скрыть душ­ная ночь – зло­вония, иду­щего из бой­ни. Нап­ро­тив, чем гуще ста­но­ви­лась тьма, тем ост­рей был рез­кий, отв­ра­ти­тель­ный за­пах, а ве­сен­ний ве­­тер, при­ле­тев­ший с гор, уно­сил его до ста­рого клад­­бища, рас­ки­нув­ше­гося на склоне гряды. Люди ста­­ра­лись об­хо­дить это мес­то сто­ро­ной, го­во­рили, буд­­то по но­чам на клад­бище появ­ляют­ся при­ви­де­ния. Единс­твен­ным жи­вым су­щест­вом, обитаю­щим в этом царс­тве мерт­вых, был Шамы. Ноч­ью, ког­да все спали, он без­молв­но бро­дил среди мо­гил.

Пок­рытые мхом чер­ные надг­роб­ья на­по­ми­нали вбитые то там, то здесь кол­ья, боль­шинс­тво из них по­ко­си­лось. Были и раз­ру­шен­ные, ра­зо­рен­ные мо­ги­лы. В этих руи­нах боль­ше всего по­хо­зяй­ни­чала Смер­т­ь, но те­перь, сде­лав свое дело, она ушла, и боль­ше уже не вер­нет­ся.

Шамы спо­кой­но си­дел на краю раз­ру­шен­ной мо­гилы и лю­бо­вал­ся звез­дами в небе. Даже зло­вещее ши­пение змей, пол­заю­щих в кус­тах, не мог­ло отв­лечь его от мыс­лей. Мел­кие зве­рюш­ки, обитаю­щие на клад­бище, не об­ра­щали на боль­ного ни­ка­кого вни­мания. Для них и Шамы был та­ким же мерт­вецом.

По небу про­нес­лась хвос­татая ко­мета, на мгно­вение блес­нула и бесс­лед­но ис­чез­ла. Шамы по­ка­за­лось, что это сия­ние упало в чай­лаг от­куда-то с седь­мого неба. Со сто­роны бой­ни вид­нел­ся сла­бый свет. Он под­нял­ся и по­шел вниз по тро­пин­ке. По­дой­дя ближе к бой­не, Шамы за­дер­жал шаг. Реч­ка, те­кущая за краем кое-как слеп­лен­ного на­веса, бур­лила, ра­зыг­рав­шись, бла­го­даря во­дам селя. Это мож­но было по­чувс­тво­вать и по шуму, на­рушаю­щему чарую­щее без­мол­вие ночи. Вдали, у горы Зия­рат свер­кали мол­нии, там дав­но уже бу­ше­вала гроза.

В мерцаю­щем свете гас­ну­щей ке­ро­си­но­вой лам­пы Шамы с тру­дом разг­ля­дел креп­ко спя­щего Га­мед­дина. На столе стоя­ла пус­тая бу­тыл­ка из-под вод­ки, ле­жали лом­ти хлеба. Шамы обо­шел бой­ню и обо что-то спотк­нул­ся. В тем­ноте что-то разг­ля­деть было не­воз­мож­но, поэ­тому он нак­ло­нил­ся, как сле­пой, по­ша­рил ру­ками и вздрог­нул от хо­лода, об­ъяв­шего его тело. При­ню­хал­ся, но ни­чего, кроме за­паха отб­ро­сов, не ус­лы­шал. Он при­вык от­ли­чать за­пах све­жей крови. Обыч­но на этот за­пах сбе­га­лись и со­баки, но и их лая слыш­но не было. Гру­быми мо­зо­лис­тыми пал­ьца­ми Шамы ос­то­рож­но про­вел по от­ре­зан­ной го­лове, под­нес пал­ьцы к лицу, и его чуть не стош­нило. Вы­рытая в зем­ле ям­ка для крови была со­вер­шено су­хой. Го­лова жи­вот­ного была от­ре­зана пос­ле того, как оно из­дох­ло. Он вспом­нил, как Га­мед­дин од­наж­ды ска­зал шо­феру Га­зан­фару: «Ес­ли где-то по до­роге по­па­дет­ся тебе дох­лая ско­тина, заб­рось ноч­ью в ма­шину, вези сюда, а я ее раз­делаю и прист­рою». Тог­да Шамы не при­дал зна­чения этим сло­вам, не прис­лу­шал­ся к ним. Но сей­час какое-то смут­ное, не­по­нят­ное чувс­тво про­бу­ди­лось в нем и тре­во­жило боль­ной мозг. Он стоял, раз­дирае­мый му­ками, не по­нимая, чего ищет, что хо­чет. Толь­ко тихо бор­мо­тал: «Чтоб се­кач твой за­ту­пил­ся, Га­мед­дин, да от­сох­нут твои руки, ты ре­жешь го­ловы и жи­вым, и дох­лым!..» Он подх­ва­тил обезг­лав­лен­ную тушу за ноги и по­во­лок ее к краю ов­рага. На­бираю­щий все боль­шую силу по­ток воды уже ли­зал под­нож­ье тем­ной бой­ни с по­ко­сив­шей­ся кры­шей. Он, как дра­кон, рас­пах­нул паст­ь и не брез­гуя, ми­гом слиз­нул мерз­кую тушу. Вслед за ту­шей Шамы швыр­нул и ро­гатую го­лову. По­том вер­нул­ся к бой­не и по­та­щил пья­ного Га­мед­дина. Таща его на пле­чах, Шамы чувс­тво­вал, как по­ток бо­рет­ся с ним, вы­мывая зем­лю из-под бо­сых ног. Ост­рая боль от ка­меш­ков, бью­щих по ло­дыж­кам, прон­зила все тело. Соб­рав силы, он рва­нул­ся впе­ред, спотк­нул­ся, вдруг тело его стало не­ве­со­мым, а зем­ля куда-то ис­чез­ла из-под ног. На миг уви­дел он поб­лес­киваю­щие в небе бес­чис­лен­ные звез­ды, но и они, по­гас­нув, ис­чез­ли…

К ут­ру сель прек­ра­тил­ся, разг­ла­див ка­ме­нис­тое дно чай­лага. Слы­шал­ся лишь ти­хий плеск проз­рач­ной, очи­щен­ной от ила гор­ной реч­ки. Бро­дячие со­баки, обыч­но сбегаю­щие­ся на за­пах крови, были в рас­те­рян­нос­ти, зад­рав квер­ху мор­ды, они ню­хали воз­дух, что-то ис­кали. Но не было ни ста­рой бой­ни, ни за­паха крови. От чай­лага струил­ся све­жий за­пах вес­ны.

Ноч­ной сель выб­ро­сил у сос­няка на бе­регу Арак­са тушу жи­вот­ного и труп муж­чины. А тело мяс­ника Га­мед­дина так и не наш­ли… 





Т р е щ и н а (рассказ)

 

От Чахырлы до Иманлы рукой подать. По ночам, когда в одной деревне начинали брехать собаки, псы другой деревни дружно отвечали им. Жи­тели этих деревень были не столь отзывчивы, и на соседский зов не откликались. Словно две эти деревни не стояли нос к носу, а находились на разных концах зем­ли. Вялотекущая между ними полувысохшая речка начиналась у подножия Зиярата и тянулась до самого Аракса, напоминая длинную кривую трещину на лике земли.

Иман­лы, ле­жащее у под­нож­ья гор­ной гряды, было ма­лень­ким се­лом с по­ко­сив­ши­мися до­мами, ок­ру­жен­ными низ­кими за­бо­рами из дер­жи­де­рева. Оби­та­тели ее от­ли­ча­лись своеоб­разием ха­рак­тера и не пи­тали осо­бой теп­лоты к своим со­се­дям.

Иман­лы сла­ви­лось своим свя­ти­ли­щем, а Ча­хыр­лы – ви­ном. Иман­линцы гор­ди­лись своей де­рев­ней и без ус­тали хвас­тали ее дос­тоинс­твами. К со­се­дям же своим от­но­си­лись с лег­ким през­рением и не чу­ра­лись им прямо в лицо го­во­рить, мол, чего ждать от села, ко­торое на­зывает­ся Ча­хыр­лы*, а ак­са­ка­лом там да­виль­щик вина Ве­лиш. По­доб­ное вы­со­ко­мерие вы­во­дило Ве­лиша из себя. «Не по­вез­ло нам, – го­во­рил он. – Вы толь­ко пос­мот­рите, сколь­ко в них заз­найс­тва, сколь­ко хвас­товс­тва! Ну, что за люди, что за племя такое? Какая-то жал­кая де­ре­вуш­ка, и эту свою хлип­кую ко­том­ку они срав­нивают с на­шим меш­ком. По мне, так пуст­ь делают, что хо­тят. Во время вой­ны от них на фронт пош­ли всего пять че­ло­век, да и то, чет­веро из них прямо у мель­ницы Джа­фара сда­лись немцам в плен…» Это ко­неч­но, была шут­ка, од­нако слушаю­щий мог ре­шить, что немцы и вправ­ду дош­ли до этих краев.

Но Ве­лиш лю­бил отк­ро­вен­ный раз­го­вор. Пос­лу­шай­те, иман­линцы, го­во­рил он, ну чем это вы так гор­ди­тесь? Вас что, ан­гелы не­бес­ные прямо в кор­зи­нах сюда дос­та­вили, вы же такие же люди, как и мы. Наце­пили на боя­рыш­ник тряп­ье и вооб­ра­зили, что у вас там пир. Хоть наз­вания села** пос­ты­ди­лись бы и не лгали. По­тому-то вас все сто­ро­ной об­хо­дят… И все по­ни­мали, на что на­мекает Ве­лиш. В период ра­сц­вета Сою­за, во время убор­ки зер­но­вых ра­бот­ни­ков рай­кома расп­ре­де­ляли по хо­зяйс­твам конт­ро­ли­ро­вать ход ра­бот. Так все про­сили нап­рав­лять их куда угод­но, толь­ко не в Иман­лы, а объяс­няли это тем, что иман­линцы не так гос­теп­риим­ны, как их со­седи. Ха­сай муал­лим тог­да шу­тил: «Да что мы за­были в этом Иман­лы? Мы мо­лим­ся вину и вод­ке, без них не об­хо­дим­ся». Зато в Ча­хыр­лы чи­нов­ники лю­били ез­дить, надо – не надо, что ни день на­ве­щали де­рев­ню. И ник­то не уез­жал от­туда трез­вым. По­тому что не было дома в Ча­хыр­лы, где не наш­лось бы боль­ших кув­ши­нов с ви­ном, ту­то­вой вод­кой. Село из­дав­на сла­ви­лось своим гос­теп­риимс­твом, чем Ве­лиш очень гор­дил­ся и пос­тоян­но ты­кал со­се­дям на это, не считая их ров­ней своим од­но­сель­ча­нам. «Вы нам в под­мет­ки не го­ди­тесь, иман­линцы, – го­ва­ри­вал он. –Что это за де­рев­ня, где дома мож­но пе­рес­чи­тать по пал­ьцам. Вам еще по­вез­ло, что вы не в ни­зине, а то мочи на­ших мла­денцев хва­тило бы, чтобы за­то­пить вас. Вы на­зывае­те нас пьяница­ми, чуть ли не греш­ни­ками. Лад­но, пуст­ь так, но ска­жите тог­да, по­чему в по­зап­рош­лом году нас не унес­ло се­лем? А все беды об­ру­ши­лись на вас: все ваши стада в до­лине, все по­севы смыло без ос­тат­ка. Так, на чей счет за­пи­шем это? Не го­ворю уж о том, что вы требуе­те плату и с бед­ных, бес­по­мощ­ных. Раз­ве не са­мый страш­ный грех пе­ред Ал­ла­хом, оби­рать нес­част­ных. Такие-то вы пра­вед­ники? Что было бы, ес­ли б вы бес­ко­рыст­но по­мо­гали боль­ным и обез­до­лен­ным?»

Ко­роче, не сло­жи­лась друж­ба меж­ду со­се­дями. Дош­­ло до того, что иман­линцы и до же­лез­но­до­рож­ной станции, что на бе­регу Арак­са до­би­ра­лись в об­ход, лишь бы не про­хо­дить че­рез со­сед­нюю де­рев­ню, слов­но боя­лись подце­пить там какую-ни­будь за­разу. Мая­лись, но тер­пели, и воду даже пили из илис­того ка­нала в до­лине, вмес­то кя­риза в Ча­хыр­лы. Ве­лиш од­наж­ды уви­дел это собс­твен­ными гла­зами. Был он че­ло­ве­ком наб­лю­да­тель­ным, любую ме­лочь при­ме­чал, и как-то на по­мин­ках за­ме­тил, что по­суду, из ко­то­рой он ел, по­сы­пали пеп­лом и от­ло­жили в сто­рону. Он за­пом­нил это. С детс­тва в его па­мяти сох­ра­ни­лось, что в их де­рев­ню вре­ме­нами заг­ля­ды­вали пог­ра­нич­ники. Они из-за за­бора про­сили воды на­пить­ся. Но в де­рев­не все от­лич­но знали, какая имен­но жаж­да мучает воен­ных и, ес­тест­вен­но, вмес­то воды вы­но­сили вино или ту­товую вод­ку. И тог­да его ба­буш­ка сы­пала пе­пел в чаш­ки, из ко­то­рых пили не­вер­ные, отстав­ляла в сто­рону и нес­коль­ко дней не тро­гала их. А по­том до из­не­мо­жения мыла, тер­ла, очищая по­суду от сквер­ны. Но мало того, даже пос­ле этого, она нес­коль­ко дней не ре­ша­лась поль­зо­вать­ся этой по­су­дой… И сей­час, ког­да Ве­лиш уви­дел, что иман­линцы то же самое про­де­лывают с его та­рел­кой и ста­ка­ном, он еле сдер­жи­вал­ся. Горь­кие слова рва­лись из сер­дца, ка­за­лось, про­мол­чи – и сер­дце ра­зор­вет­ся. «Что же вы, иман­линцы, нас за му­суль­ман уже не дер­жите, пеп­лом нашу по­суду по­сыпае­те. Так ведь, слава Ал­лаху, те­перь уже не те вре­мена, вон, сколь­ко раз­ных по­рош­ков для по­суды продает го­су­дарс­тво» В об­щем, при случае, Ве­лиш не упус­кал воз­мож­нос­ти вы­ло­жить все, что на­ки­пело. Но при этом прек­рас­но от­да­вал от­чет в своих сло­вах, не бол­тал, что на ум взбре­дет. Он вооб­ще не лю­бил пус­то­мель. Бы­вало, не чу­рал­ся чи­тать мо­ло­дежи нас­тав­ления, учи­тесь быть хозяе­вами свое­го слова, го­во­рил он им, не бол­тай­те, что по­пало.

Ни од­но со­бытие в де­рев­не не об­хо­ди­лось без Ве­лиша. За­су­чив ру­кава, он, не зная ус­та­лос­ти, ра­бо­тал вмес­те со всеми, один, без по­мощ­ни­ков ор­га­ни­зо­вы­вал все празд­нич­ные или траур­ные це­ре­монии. Чтобы их де­рев­ня не об­ра­ща­лась к мул­ле со­се­дей, он нес­коль­ко сур из Ко­рана пе­ре­пи­сал ки­рил­лицей в свою за­пис­ную книж­ку, и чи­тал эти мо­лит­вы на по­хо­ро­нах, по­мин­ках.

А ка­ким он был па­рик­ма­хе­ром! Ве­лиш обо­жал ст­ричь и его мас­терс­тво было хо­рошо из­вест­но не толь­ко в Ча­хыр­лы, но даже и в ра­йоне. Он так обс­тав­лял проце­дуру брит­ья, что любо-до­рого было смот­реть. При этом за ра­бо­той лю­бил ду­шев­но по­го­во­рить, пус­тить ост­рое словцо. Ве­лиш с та­кой лю­бов­ью, так бе­реж­но во­дил своим лез­вием с пер­ла­мут­ро­вой руч­кой по лицу клиен­та, что ка­за­лось, не па­рик­ма­хер пе­ред то­бой с брит­вой в ру­ках, а скуль­птор сте­кой своей ле­пит статую. «Не по­нимаю, по­чему люди так свы­сока смот­рят на нашу про­фес­сию, – лю­бил го­ва­ри­вать он. – Па­рик­ма­хер – это очень тон­кое ис­кусс­тво, его долж­ны пе­ре­дать в ве­дение Ми­нис­терс­тва куль­туры…» В тес­ном, в од­но окош­ко по­ме­щении па­рик­ма­херс­кой у Ве­лиша всег­да тол­пи­лись люди, но не все они при­хо­дили поб­рить­ся. Боль­шинс­тво со­би­ра­лось здесь прос­то, чтобы убить время, пос­лу­шать ве­селые расс­казы Ве­лиша. «Это прямо не па­рик­ма­херс­кая, а нас­тоя­щий Дом куль­туры…», – с неск­рывае­мой за­вист­ью го­во­рил за­ведую­щий сель­ским клу­бом Шах­су­вар, меч­тав­ший, чтобы и в его клубе была такая же тол­чея, шум. Ве­лиш прек­рас­но знал его слабую струн­ку. Эх, Шах­су­вар, от­ве­чал он, сколь­ко лет, как ты окон­чил тех­ни­кум имени жены Ле­нина (ему ни­как не уда­ва­лось вы­го­во­рить фа­милию Крупс­кой), а так и не смог на­ла­дить в де­рев­не куль­тур­ную ра­боту. И чему толь­ко тебя там учили, на­тас­ки­вали? Пок­ру­тил­ся два-три года в го­роде, по­без­дель­ни­чал и вер­нул­ся об­рат­но, так ни­чему и не нау­чив­шись. А те­перь, вот, ску­лишь, буд­то тебе хвост двер­ью при­ще­мили. Ты вот, окажи ста­рику ува­жение, приди за со­ве­том, я нау­чу тебя, что надо де­лать. Дай мне толь­ко воз­мож­ност­ь, я тебе в де­рев­не такую куль­тур­ную ра­боту ор­га­низую, что лю­дей из клуба и пал­кой не вы­го­нишь.

К его слову всег­да прис­лу­ши­ва­лись, знали, что Ве­­лиш дер­жит его. Ес­ли уж Ве­лиш за что-то брал­ся, то де­лал все так, что и ко­мар носу не под­то­чит. Много лет он счи­тал­ся в де­рев­не луч­шим да­виль­щи­ком ви­­ног­рада. С ка­ким блес­ком он это де­лал – прос­то заг­­ля­ден­ье. Вся де­рев­ня сбе­га­лась на это предс­тав­ле­ние, слов­но ка­кой-то спек­такл­ь смот­рели. На­чи­на­лось все с того, что Ве­лиш ак­ку­рат­но за­ка­ты­вал шта­­нины брюк, и с та­кой тща­тель­ност­ью мыл ноги, что со сто­роны мож­но было по­ду­мать, буд­то он со­вер­­шает омо­вение пе­ред мо­лит­вой. Но хоть Ве­лиш и не умел мо­лить­ся, од­нако ноги его были воис­тину бла­го­дат­ными, ви­ног­рад он да­вил мас­терс­ки. От­хо­дов ос­та­ва­лось сов­сем мало. Ког­да он на­чи­нал да­вить ви­ног­рад шал*, аро­мат раз­но­сил­ся по всей ок­руге. Да­вил он ви­ног­рад бо­си­ком, ка­лош не на­де­вал, чтобы за­пах ре­зины не пе­ре­дал­ся вину и не по­гу­бил его бу­кета. А люди по­том с гор­дост­ью го­во­рили: «У меня не прос­то вино, ви­ног­рад сам Ве­лиш да­вил». В Ча­хыр­лы шу­тили, что у Ве­лиша не ноги, а нас­тоя­щая мо­ло­тиль­ная дос­ка. Он на эту шут­ку не оби­жал­ся, нап­ро­тив, го­во­рил, что муж­чина дол­жен гор­дить­ся у себя раз­ме­ром хоть чего-ни­будь. Мо­жет, весь сек­рет и зак­лю­чал­ся имен­но в ве­ли­чине его ног. Было у Ве­лиша еще од­но обык­но­вение: да­вил ви­ног­рад и при этом что-то мур­лы­кал себе под нос, на­пе­вал. Ча­хыр­линцы были уве­рены, что весь сек­рет его мас­терс­тва кроет­ся имен­но в этой пе­сен­ке.

Как толь­ко ви­ног­рад соз­ре­вал и на­чи­нал на­ли­ва­ть­­ся со­ком, Ве­лиш ста­но­вил­ся не­за­ме­ним. Все охо­ти­­лись за ним. Но он об­хо­дил лю­дей строго по спис­ку, ко­то­рый сос­тав­лял­ся еще в ту пору, ког­да ви­ног­рад был сов­сем зе­ле­ным. По­ря­док – ест­ь по­ря­док. Ког­­да к нему об­ра­ща­лись, он заг­ля­ды­вал в свой спи­сок и го­во­рил: «Завт­ра я буду в дру­гом мес­те, а пос­ле­­завт­ра, Бог даст, приду к вам». Был Ве­лиш убеж­ден в том, что ес­ли все грехи че­ло­века пе­ред Все­выш­­ним были бы толь­ко в из­го­тов­лении вина, дела в ми­ре дав­но бы на­ла­ди­лись. Один ест ви­ног­рад­ные ягоды, дру­гой – пьет их сок. Ка­кой же здесь грех? Не де­­лай дру­гим зла, не вреди лю­дям, и бу­дешь ты чист и пе­ред Ал­ла­хом, и пе­ред людь­ми. И еще он го­во­рил, что ес­ли де­лать вино и пить его грех, то не толь­ко на­ша де­рев­ня, но и весь мир дав­но пог­ряз в грехе. Ес­­ли б это не было угод­но Ал­лаху, то Творец не ос­та­вил бы на зем­ле ни од­ной лозы. Вре­ме­нами он ду­мал, вот за­кон­чу этот се­зон, а с бу­ду­щего года от­ка­жусь, воз­раст уже не тот. Но и знал, что, пока в но­гах ест­ь сила, люди от него не отс­та­нут. И по­лу­чал он удо­воль­ствие от соз­нания, что на что-то еще спо­со­­бен, мо­жет быть кому-то по­лез­ным. Ча­хыр­линцы же боя­лись – ес­ли Ве­лиш пе­рес­та­нет да­вить ви­ног­рад, их вино по­теряет свой вкус.

В период дав­ки ви­ног­рада он был це­лыми днями за­н­ят и даже не всег­да под ве­чер отк­ры­вал свою па­рик­ма­херс­кую. Собс­твен­но, и клиен­тов в ту пору бы­ло не так уж много. Да и от­куда им было взять­ся? Бы­­вало, на­де­нет ха­лат, хо­чет взять­ся за дело, но ви­дит, нет, не мо­жет соб­рать­ся. Губы что-то на­певают, плечи по­дер­гивают­ся, руки дро­жат в нап­ря­жении – слов­­но все еще да­вит ви­ног­рад. А ес­ли уж у па­рик­ма­­хера на­чинают дро­жать руки, пиши – про­пало, это все рав­но, что ло­шади сло­мать ногу. Так что кли­ен­­ты тут ни при чем, не каж­дый ре­шит­ся шу­тить с брит­вой. Опять, го­во­рили тог­да ча­хыр­линс­кие муж­чины, Ве­лиш на­чал на лицах хло­пок сеять, снова вмес­то го­ловы брови стри­жет. Все имен­но так и проис­хо­дило, руки его не слу­ша­лись, и при­хо­ди­лось сма­зы­вать йо­дом мно­го­чис­лен­ные мес­та по­ре­зов, прик­ла­ды­вать к ран­кам вату.

Брить­ся в Иман­лы ча­хыр­линцы не мог­ли, та­мош­ний па­рик­ма­хер Сеи­далы их не при­ве­чал. Прямо в лицо го­во­рил им: «Мо­жете не при­хо­дить, все рав­но брить не буду. Мы здесь люди пра­во­вер­ные. А ваше тес­то на вине да вод­ке за­ме­шано. Как я могу сна­чала брить вас, а по­том той же брит­вой де­душ­ку Мири, да буду я его жерт­вой? Кля­нусь Ал­ла­хом, рука у меня от­сох­нет, ник­то боль­ше не при­дет ко мне. Это же не моя собс­твен­ная па­рик­ма­херс­кая, а го­су­дарс­твен­ная, у меня ест­ь план, учет там вся­кий».

Как-то Ве­лиш пе­ре­дал ему вес­точ­ку, мол, Сеи­далы, раз­ве не дол­жен со­сед по­мо­гать со­седу. Наш брен­ный мир не стоит на мес­те, все те­чет, все меняет­ся, при­дет час и кому-то из вас по­на­до­бит­ся наша по­мощь. Но хоть и ска­зал он это, од­нако и сам мало ве­рил, что такое ког­да-ни­будь слу­чит­ся, у них своя жизн­ь, у нас – своя…

Вот по­тому-то, ус­лы­шав, что из Иман­лы при­дут к ним с прось­бой, Ве­лиш не на­хо­дил себе мес­та. «Что же там прои­зош­ло, что за дело такое?», – му­чил­ся он, то и дело пог­ля­дывая на ви­сящие на стене часы.. Од­­нако сколь­ко ни ду­мал, ни­чего в го­лову не при­хо­ди­ло.

А ближе к по­луд­ню он с Дун­ья­малы киши отп­ра­ви­­лись к кя­ризу Бёюк, что у края села. Еще из­дали он уз­нал пос­лов из Иман­лы – Кро­ва­вого Га­дира и мон­­­тера Те­мира. Сна­чала в го­лове мель­кнуло, на­вер­ное, у них со све­том что-то слу­чи­лось, приш­ли у нас про­­сить. Иначе, что здесь де­лать Те­миру, с ка­ких это пор он стал ак­са­ка­лом? А за что ти­хий Га­дир, ко­то­рый и курицу бы не смог за­ре­зать, по­лу­чил проз­ви­ще Кро­ва­вый, этого Ве­лиш вооб­ще не мог взять в толк.

Итак, «вы­сокие до­го­ва­риваю­щие­ся сто­роны» сош­лись, чин­но поз­до­ро­ва­лись, по­го­во­рили, при­личия ради, о жит­ье-быт­ье. Все еще нем­ного нерв­ничаю­щий Ве­лиш спус­тил­ся к кя­ризу, поб­рыз­гал на лицо воды, вы­пил пару глот­ков, чтобы ус­покоить вол­нение. Ник­то точ­но не знал, сколь­ко лет здесь этот кя­риз, под­зем­ный тун­нель ко­то­рого тя­нул­ся до са­мого Иман­лы.

Нес­коль­ко се­кунд Ве­лиш мол­ча, по­си­дел на кор­точ­ках, глядя на безз­вуч­но те­кущую проз­рач­ную воду. И ка­за­лось Ве­лишу, что му­чив­ший его ключ к тай­не, ко­торую он так и не мог раз­га­дать, кроет­ся там, в не­дос­туп­ной глу­бине ис­точ­ника. Но де­лать было не­чего, он наб­рал­ся тер­пения, не стал вы­ка­зы­вать свое­го лю­бо­пытс­тва, а нап­ро­тив, сде­лал вид, буд­то с са­мого рож­дения при­вык вот так, ко­лено к ко­лену си­деть с иман­линца­ми.

– Что вы там стои­те? – ок­лик­нул он гос­тей. – Идите, умой­тесь, ос­тынь­те нем­ного. Ниг­де боль­ше нет та­кого ис­точ­ника, вода в нем лег­кая, жи­вот не пу­чит. Не смот­рите, что он вы­хо­дит здесь, его ис­ток в ва­ших краях. Так хоть поз­на­комь­тесь со своим кя­ри­зом.

Гос­ти за­ше­ве­ли­лись, по­дош­ли, умы­лись све­жей во­дой. Од­нако как бы го­рячо и иск­рен­не ни приг­ла­шал их Ве­лиш, уго­во­рить их пой­ти к нему до­мой не уда­лось. Собс­твен­но, и он, зная ха­рак­тер иман­линцев, не осо­бен­но нас­таи­вал.

Рас­се­лись на кам­нях, пнях. Не­ко­торое время все мол­чали, слов­но языки прог­ло­тили. Ве­лишу даже по­ка­за­лось, что гос­ти так до са­мого ве­чера про­си­дят, не из­дав ни звука, пока он сам не нач­нет раз­го­вор. Он обер­нул­ся и пос­мот­рел на по­пы­хиваю­щего труб­кой Дун­ья­малы киши. Мол, кто я ря­дом с то­бой, ты – ак­са­кал, скажи что-ни­будь, нач­ни раз­го­вор, что мол­чишь, слов­но воды в рот наб­рал. Вооб­ще-то, Ве­лиш прек­рас­но знал, с чего нач­нет и к чему при­дет Дун­ья­малы киши. Обыч­но, отп­рав­ляясь на сва­товс­тво – хоть зи­мой, хоть ле­том – тот всег­да на­чи­нал раз­го­вор с по­годы. И на этот раз он не отс­ту­пил от своей при­выч­ки:

– Сколь­ко дней небо прямо ог­нем пы­шет, не­бось, и в ва­ших краях тоже та­кой зной?

Гос­ти, буд­то толь­ко этого и ждали. Ожи­ви­лись, за­го­во­рили. Слов­но приш­ли толь­ко для того, чтобы об­су­дить проб­лему по­годы.

– И не знаю, что ска­зать. Так пос­мот­реть, то у нас чу­точ­ку поп­рох­лад­ней, – на­чал Га­дир.

Те­мир кив­ком вы­ра­зил свое сог­ласие:

– Да, у нас го­раз­до прох­лад­ней. Нас спасают вет­ры с Ел­линд­жи, не так душ­но, – зая­вил он, буд­то приш­ли они от­куда-то из даль­них мест.

Дун­ья­малы киши обер­нул­ся в Те­миру.

– А как в де­рев­не со све­том, дос­та­точ­но? – поин­те­­ре­со­вал­ся он.

– Да, ак­са­кал, раз­ве что зи­мой бывают иног­да пе­ребои.

От­вет Те­мира еще силь­ней воз­бу­дил лю­бо­пытс­тво Ве­лиша: ес­ли дело не в свете, что здесь делает мон­тер Те­мир? Что же они приш­ли про­сить? Ему не тер­пе­лось ско­рей пе­рей­ти к делу. Он даже уже отк­рыл рот, как вдруг Кро­ва­вый Га­дир ви­но­ва­тым го­ло­сом тихо за­го­во­рил:

– Мы не стали бы от­ры­вать вас от дел, ес­ли б не важ­ное дело. Де­душ­ка Мири хо­тел сам прий­ти, но нем­ного при­бо­лел, нез­до­ро­вит­ся ему… Вот толь­ко что, по до­роге сюда, я го­во­рил Те­миру, как близ­ко рас­по­ло­жены наши де­рев­ни, всего ка­ких-ни­будь пять ми­нут до­роги. Вы­хо­дит, что мы не чужие, а зем­ляки… – он за­мол­чал.

Ве­лишу ка­за­лось, что этот ма­лень­кий, хи­лый че­ло­век не го­во­рит, а тихо шур­шит, как бы­вало, ве­тер в ка­мы­шах. Сей­час, по­ду­ма­лось ему, самое под­хо­дящее время выяс­нить, за что же его на­зывают Кро­ва­вым Га­ди­ром или дру­гого проз­вища не наш­лось?.. Чего толь­ко ни при­думают эти иман­линцы. Всякая мол­ва хо­дила о них. Осо­бен­но пос­ле смер­ти Ста­лина, ког­да в сер­дцах лю­дей поу­ба­ви­лось страха. Все – верую­щие и атеис­ты, по делу или прос­то, боль­ные и здо­ровые – хлы­нули по­то­ком в иман­линс­кий пир. Ког­да чи­нов­ники оч­ну­лись, люди, как му­рав­ьи, ки­шели в этом свя­ти­лище. Ес­ли рас­пус­тить их, ис­пу­га­лись чи­нов­ники, то сов­сем за­бу­дут про пар­тию и снова прице­пят­ся к Ал­лаху. Ста­лин умер, но Со­ветс­кая власт­ь жива и нет в этом об­щест­ве мес­та вся­ким слу­жи­те­лям куль­та, тем, кто не ра­ботает, а ест. Раз­ру­шили тог­да ка­мен­ную ог­раду вок­руг пира. Сру­били под ко­рень боя­рыш­ник, к вет­вям ко­то­рого па­лом­ники, имею­щие прось­бу к Ал­лаху, при­вя­зы­вали тря­поч­ки. А вмес­те с де­ре­вом рух­нули чая­ния и на­деж­ды, по­се­лив­шие­ся в сер­дцах столь­ких лю­дей. Не зря ведь го­во­рили, что много увеч­ных, со­вер­шив­ших сюда па­лом­ни­чест­во, возв­ра­ща­лись исце­лен­ными. И хотя воо­чию этого ник­то не ви­дел, од­нако вера в чу­дот­вор­ную силу иман­линс­кого пира жила в душе лю­дей.

Эта же вера в те годы при­вела в пир и кума Ве­лиша, Тап­дыга, ра­бо­тав­шего на же­лез­но­до­рож­ной станции на бе­регу Арак­са. Сколь­ко лет он му­чил­ся с но­гами, хо­дил, прих­ра­мывая, как ин­ва­лид. На­чаль­ник станции приг­ро­зил, мол, бу­дет вы­нуж­ден уво­лить его. Же­лез­но­до­рож­ник – это все рав­но, что воен­ный. А где ты ви­дел в ар­мии хро­мого сол­дата?.. На­пу­ган­ный этими уг­ро­зами Тап­дыг при­шел к пиру. Мул­ла Мири на­пи­сал для него мо­лит­ву, ве­лел про­вес­ти эту ночь у мо­гилы сеи­да Се­лима, уверяя, что наут­ро Тап­дыг исце­лит­ся. И дейс­тви­тель­но – все прош­ло.

Выз­вал наут­ро на­чаль­ник станции к себе Тап­дыга, чтобы из­дать при­каз о его уволь­нении, но, уви­дев, что тот, здо­ро­вый и бод­рый, твер­дым ша­гом во­шел в его ка­би­нет, от­ка­зал­ся от свое­го на­ме­рения. Пос­ле этого случая слава иман­линс­кого пира воз­нес­лась чуть ли не до не­бес. Поз­же Тап­дыг как-то мель­ком ска­зал, что ког­да он спал в ту ночь на клад­бище, прос­нул­ся, ус­лы­шав ка­кой-то шо­рох и уви­дел что прямо над ним, при­под­няв го­лову, по­ка­чивает­ся го­товая к атаке ядо­витая змея. Бед­няга, сломя го­лову, при­пус­тил­ся бе­жать и опом­нил­ся толь­ко, об­на­ру­жив, что он на бе­регу Арак­са. Как он смог, об­ливаясь по­том, про­бе­жать такое ог­ром­ное расс­тоя­ние, Тап­дыг об­ъяс­нить не мог. Но что ни го­вори, та про­беж­ка по­мог­ла ему ожи­вить мышцы ног. Учи­тель физ­куль­туры Бай­рам по­том по­шу­чи­вал: «Бра­ток, ес­ли б ты в свое время пос­лу­шал­ся меня и бе­гал по ут­рам, дав­но бы вы­ле­чил­ся. Такие уж мы люди: пока змею не уви­дим, не по­бе­жим…»

Много вся­ких ис­то­рий вспом­ни­лось Ве­лишу, пока он си­дел, уст­ре­мив взгляд на без­молв­но те­кущую проз­рач­ную воду кя­риза, буд­то ждал, что вода сей­час за­го­во­рит и из­ба­вит от тре­воги, тер­заю­щей его сер­дце. Впро­чем, ждать те­перь уже дол­го не приш­лось. Га­дир груст­но ска­зал:

- Дун­ья­малы киши, Ве­лиш, не зря люди го­во­рят: обож­жешь руку – суешь ее в рот. Вот и у нас те­перь руки обож­жены. Не хо­те­лось бы ста­но­вить­ся вест­ни­ками пе­чали, но Ма­руся, жена по­кой­ного Джум­шуда, дяди Те­мира, ко­торую он при­вез с вой­ны, нын­че ут­ром при­ка­зала дол­го жить… Хоть и русс­кая она, да упокоит, на­вер­ное, Ал­лах и ее душу. По­кой­ница до пос­лед­ней ми­нуты не хо­тела перео­де­вать­ся, так в русс­кой одеж­де и скон­ча­лась… Все мы в ру­ках Ал­лаха. Де­душ­ка Мири ве­лел поп­ро­сить у вас раз­ре­шения по­хо­ро­нить ее на ва­шем клад­бище… В преж­ние вре­мена мы не стали бы бес­покоить вас. Он го­во­рит, что еще с тех пор – ког­да она толь­ко прие­хала к нам, ду­мали, ког­да ум­рет, по­хо­ро­нят ее в ар­мянс­кой де­рев­не – Зам­зуре. Кто же знал, что мир пе­ре­вер­нет­ся с ног на го­лову...

Га­дир хо­тел еще что-то ска­зать, но пе­ре­ду­мал, умолк. Да, собс­твен­но, он уже все ска­зал.

По­вис­ла то­ми­тель­ная ти­шина. И ка­за­лась, она тя­же­лым кам­нем лег­ла на плечи при­сутс­твую­щих и кло­нит их к зем­ле.

Слово было те­перь за ча­хыр­линца­ми, но те мол­чали. Та­кого с Ве­ли­шем ни­ког­да не было, он, слов­но язык прог­ло­тил, не знал, что и ска­зать. По­ло­жение было слож­ным, кто же мог по­ду­мать, что со­седи при­дут к ним, да еще с та­кой прось­бой. «По­ду­мать толь­ко, на кого они по­ла­га­лись – на не­вер­ных. Эхх!.. За что же Ал­лах ли­шил наш на­род сер­деч­нос­ти? Что же мы за люди такие?», – ду­мал он.

Он ог­ля­нул­ся и воп­ро­си­тель­но пос­мот­рел на Дун­ья­малы киши. Обыч­но в труд­ных случаях Дун­ья­малы киши на­чи­нал с прис­каз­ки, вроде «Да, с труд­ной прось­бой приш­ли вы, это же не глаза, что выр­вать один и от­дать». Но на этот раз и тот мол­чал, уст­ре­мив взгляд на клад­бище на Са­ры­деше. Ве­лиш по­нял, о чем думает Дун­ья­малы киши. Он встал и ок­лик­нул маль­чика, пас­шего овец в конце сада.

– Сы­нок, как тебя там? Сбе­гай-ка, най­ди глу­хого Ма­гер­рама, скажи ему пуст­ь при­дет, надо вы­ко­пать мо­гилу на клад­бище, в те­неч­ке, под гру­шей, че­ло­века хо­ро­нить бу­дем!..

Небо было яс­ным, го­лу­бым. Лишь не­боль­шое куд­рявое об­лач­ко прик­рыло лик сол­нца, оку­тав своей прох­лад­ной тен­ью две де­рев­ни, стояв­шие друг про­тив друга у под­ножия склона…

 

 

* Сторона, куда мусульмане обращаются во время молитвы.

* Винное.

** Иманлы – праведное

* Виноград, лоза которого вьется по дереву.





Камиль Афсароглу, известный Азербайджанский писатель, родился в Карабахе, Джебраильском районе Азербайджана. Окончил Бакинский Государственный Университет, филолог по образованию. С 1978 года работает на Азербайджанской Государственной Телерадиокомпании, заведует отделом международных отношений. Его рассказы, повести и романы вышли в Турции, России, Беларуси, Узбекистане, Молдове, Туркменистане, Грузии. Камиль автор нескольких книг – «Подари мне небо», «Дорога», «Белая занавеска», «Холодный очаг», «Шанхай», «Беседа с Радж Капуром» и др. Его рассказы переведены на многих языках мира. Член Союза Писателей и Союза Журналистов Азербайджана.

 

Прочитано 124 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии