Суббота, 27 11 2021
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Глеб Гончаров. Поэма «Ангел  Янош» в переводе Георгия Киселёва  

  • Среда, 11 августа 2021 18:53
  • Автор  Сугучча

Ангел  Янош*

П о э м а

 

1.

Не отпускает былое и не отходит талой водою.

Так и мы все, словно дым от костра, не исчезаем.

А не выпить ли нам, век двадцать первый, с тобою?

Выпьем. Лехаим!

 

Вот буженина и несколько ломтей батона.

Где-то в дырявом кармане болтается фляжка…

Ты ж поглядай на пространство сквозь стекла вагона.

Это Подляшье.

 

Знаю, сейчас лишь поборники трезвости в моде,

Но и согреться не грех среди этаких далей и марев.

Видишь, седой и печальный по этой погоде,

Катится Наров.

 

Этот нектар созревал в толчее винограда нескоро,

Белый песочек аж трижды вбирал его мусор и плесень.

Пили его по глотку из лимонных засушенных корок

Только на песах.

 

Ну, по одной! Как пошло? Безусловно, прекрасно?

Словно внутри кто-то сплетает из кружев чертоги.

И не для кружев ли тех из чугуна проложены кросна –

Рейки дороги?

 

Быстро – вторую, а то вскорости оба выходим,

Ведь поезда не минуют такого перрона с рябинкой:

Некогда здесь разрывался на молнии Один.

Это – Треблинка.

 

Ешь буженину – скоро нам вкус её станет неведом.

Здесь не обжорный буфет в берлинском Рейхстаге,

Где утешается чей-то желудок горячим обедом:

Это концлагерь.

 

В чём же для вас интерес, скажите, шуршащие вербы,

Будто дознаться желаете тихо

"Quovadis"?

Ваших ветвей водопадом нависшие верви

Слушают кадишь.

 

Сразу по третьей пропустим с тобою, и – бросим!

Может, четвертую выпьем у Бога дарово:

Мы оказалися в местности этой под осень

Сорок второго.

 

2.

 

Вокзал покрылся серой мглой,

Когда к перрону борзо,

Как растолстевший тучный гой

Подплыл пузатый «Борзиг».

 

Он местных фрау испугал

Размерами и тягой.

И в эшелоне подпирал

«Фольксвагена» «Фольксваген».

 

Подстать бездушному уму

Назвали так, признаться,

Не просто поезд, а тюрьму

Для покорённых наций.

 

Представить Борзиг мог навряд

Перед войной той нови,

Что миром будет править взгляд,

Пьянеющий от крови.

 

Погибнет вольный человек

В работе тяжкой, гадской.

А смерть его из века в век –

Его господ богатство.

 

Скулил горячий адский дым

Из топки паровоза,

И вылетали искры с ним,

Как веточки мимозы.

 

Они летели из котла

До европейских сенцев,

Чтобы спалить их все дотла,

Как Вольгакоростенцев.

 

Горела Франция Золя

Пикара и Дрейфуса,

И Люксембург дымился для

Причудливого вкуса.

 

Горел Белград, Херсон дымил,

Огонь резвился всюду,

И жар Смоленщину крутил

Пылающею грудой.

 

Каштанов пражских пепел грел,

Горели ноты Грига,

И Вильнюс пламенем горел,

И жарилася Рига.

 

На датских плёсах каждый миг

Русалочка пылала.

И прахом рассыпался Минск,

Как храмовая хала.

 

Охрана в три ряда, зорка,

Стояла вкруг перрона,

Глядела, как течёт река

Евреев из вагона.

 

Пчелиной яркостью пугал

Огонь на сигарете:

– Выходим, ведьмовский кагал!

– Быстрее, сучьи дети!

 

Под стуки втоптанных в асфальт

Сапог конвойной роты

Рождалися под крики «Хальт!»

Еврейские сироты.

 

Слюна овчарок – сторонись! –

Стекала, как из крана,

С ошейников массажных вниз

На сапоги охраны.

 

Вовсю орал вороний грай

В кленовой шевелюре.

За эшелоном надзирал

Герр оберштурмбанфюрер.

 

Стоял отдельно напоказ

И морду скукой корчил,

Вдруг удивление из глаз

Плеснуло: – О, герр Корчак?

 

И вас сюда забрали, брат,

На радость психопатам?                                             

– Забрали мой пансионат,

А я – с пансионатом.

 

– Я не поверю, чтоб и Вы

С жидами жили в гетто.

Такой премудрой головы

Не знает и полсвета.

 

И я в свой личный кабинет

Вас щедро приглашаю

На полноценный мой обед,

Вино и чашку чаю.

 

Презреть такого гостя – грех,

А ваших жиденяток…

Пардон! Покормит Третий Рейх

Сирот пансионата.

 

3.

 

– Не стесняйтесь! И словно в дом родной заходите!

Вот удобное кресло – садитесь! Подобного чуда

Не ожидал я никак. Может, сигаретку хотите?..

– Не буду.

 

– Я и сам не курю, ибо противен табак, словно дягиль.

Лучше кофе попьём! Кофе просто чудесный!

Мне его подарили в дворце королевском Гааги.

 – Интересно.

 

– Двадцать лет с той поры, я же все ваши лекции помню.

Как читали вы нам педагогику – ясно, понятно!

У меня сохранилось конспектов на целый трёхтомник.

– Приятно.

 

– Угощайтесь супом! Тут повар – спец настоящий,

Он в именье баронов де Ротшильд работал недавно.

Нужно есть, чтобы Вы не сыграли в ящик.

 – Забавно!

 

– Ибо в Германии зреют на Вас особые планы.

Ах, как пахнет спагетти! Вы любите, Корчак, спагетти?

Извиняют они все дела Муссолини – болвана.

– А дети?

 

– А причём же тут дети? О них позаботится фюрер.

Немцы, наверное, люди, а не повальные звери.

На учёт их поставят в концлагерной комендатуре.

– Не верю!

 

– Офицеру СС – на дессерт этот копчёный палтус.

Семь кусочков я съел, Вам восьмой – и изрядный!

Завершится война в Сталинграде, когда его Паулюс…

– Вряд ли!

 

– Вот какой разговор пошёл? Не спешите, коль можно.

Бессмысленно нам в словесах упражняться с наскока:

Я предлагаю Вам госпиталь и высокую должность.

– Высоко!..

 

– Мы заменим Вам паспорт и выдадим новое платье

Будет сытный паёк, и учиться отправятся дети…

Между прочим, а есть у вас дети и сколько их кстати?

 – Аж двести.

 

– Вновь причудливый юмор! Ещё бы, ведь Вы же писатель!

Близнецы и двойнята – а вдруг в Вашем стаде пасутся?

С ними в Освенциме плотно занят мой старый приятель.

– Безумцы!

 

– Да послушайте, Корчак, уж в мире не та атмосфера,

Вы уже дважды Германии делали скрытно подножки:

Служили России на Первой всемирной войне офицером.

– Был немножко…

 

– В Варшавской тюрьме Вас навестил с аусвайсом подпольщик,

Чтобы Вы тотчас бежали в чешские Ваши виды,

И его Вы не сдали горделивой чрезмерно Польше.

– Не выдал.

 

– А четвёртого раза не будет! Примите решенье:

Я и так не обязан приплясывать вокруг семита.

Что? По-прежнему «нет»? Ах, какой Вы безмозглый отшельник!

– Открыто.

 

– Ну, идите и знайте: профессор, я Вас не обижу:

Вас не спалят со всеми, кто мечен звёздочкой жёлтой –

Вы заснёте от газа, сладко, слово в Париже.

– Пошёл ты!..

 

4.

 

Какая ночь! Ни звука, ни огня!

И утро ещё спит в своей качалке

И даже брёх сторожевой овчарки

Невинен, как ребячья болтовня

И только спешный бег секундной стрелки

Нас приближает к взмаху кистеня.

Царапается тень, как котеня,

А звёзды светят газом, как горелки.

 

Скажи, Господь, иль в том твоя юдоль,

Чтобы жилища обращать в руины?

Ужель тогда от выплодка раввина

В далёком Линце пострадал Адольф?

Чего молчишь? Иль мягкая перина

В тебе донельзя задушила боль?

Ты, может, спишь на троне, как король?

Тогда твой трон не больше, чем дубина.

 

Ты растолкуй доходчиво вослед,

Зачем умрёт навек Натан Баланчик?

Господь, ты знал – он у судьбы не клянчил,

Он танцевал божественный балет.

Летал, скакал по сцене, как тушканчик

Под патефон иль цокот кастаньет.

И, натрудив, Господь, спинной хребет,

Ты спишь, Господь. Не плачь, не плачь, Натанчик!

 

Иль, может, ты соскучился в нужде

По выстрелам и грохоту бомбёжек?

Что за ошейник притянул ты, Боже,

Акибу-математика? Нигде

Ты в столбик даже два и два не сложишь,

Не сосчитаешь пряди в бороде.

Ты – кто? Иуда или иудей?

Ты спишь, Господь. Иль не обрыдло ложе?

 

Храпи, храпи, не просыпайся, Бог!

С ним вместе спите, Варух и Исайя!

Пускай Земля с натугой отрясает

Их имена с опухших ваших ног

И пустословье грязное кромсает!

И вера прочь бежит из синагог,

Ты сам её на кладбище сволок!

Ты спишь, Господь, и клоп тебя кусает…

 

5.

 

Ну, пан Гольдшмидт, вновь встретилися мы!

Не изменили за ночь Вы решенья?

Ибо глядитесь служкою корчмы,

Явившимся на мессу без почтенья.

 

Зачем, скажите, Вам губить себя,

Ведь так неповторима Ваша сущность,

Когда никто, в борьбе себя топя,

Ещё не всплыл, от днища оттолкнувшись?

 

Я ж Ваших дней печатный монолит

Всю ночь лопатил, словно раб галеры.

Что Вас с еврейством в жизни единит –

Кроме пророков бестолковой веры?

 

Уже Ваш дед, отец и ближний круг

Забыли о Талмуде и миньяне.

И тешились католики вокруг,

Как вы свинину жарите в сметане.

 

Отринет Рейх запачканную кровь

Известного спеца психиатрии

И лучшего из лучших мастеров,

Что и по духу – признанный ариец.

 

Чего ж Вы нрава держитесь, какой

Составил честь бы даже ортодоксу,

Стремитесь слиться с дьявольской рекой,

Ни дать, ни взять, как чемпион по боксу!

 

– Прекрасно, что Вы вспомнили про бокс!

Я объяснить попробую Вам паче.

Я от своих воспитанников вбок

Не отступлю, и не могу иначе!

 

Быть может, ведом Вам, герр офицер,

Боксёр с такою кличкою «Рукелли»?

Когда на ринге он давал концерт,

То дамы аж от похоти шалели!

 

И каждый бой его подобен был

Классическому па-де-де балета

Так, что бомонд о выдержке забыл,

И голодранцы лезли без билета.

 

– Рукелли Трольман! Славный чемпион!

Я сам его болельщик и завзятый!

О сколько приносил нам денег он,

Кто ставил на него в тотализатор!

 

Наделав из противников иных

Котлет, как мотылёк летал Рукелли,

О сколько шнапсу выпил я в пивных,

О сколько съел наперченных сарделек!

 

И жаль, в конце концов пролился свет

На баловня толпы порок поганый.

Подумать только: этот сердцеед

Скрывал происхождение цыгана!

 

Однако в чём же связи тут секрет

Цыганства и всемирного еврейства?

Ибо из вас хотя бы раз, но вышел Фрейд,

А из цыган – злодейство да лакейство.

 

 – Мне довелося года три тому

В Берлин попасть тайком ещё до травли.

Когда, куда, зачем и почему

Я без аргументации оставлю.

 

Пошёл я прогуляться в зоопарк

В тот мир неволи, тесноты и плена

Скажите, оберштурмбанфюрер Штарк,

Животных любите ли вы самозабвенно?

 

Где шли аллеей липы в темь и глушь

И запахом медовым всех роднили,

Блестела маслянисто пара луж

И пара клеток запертых пред ними.

 

И в первой восседал и возбуждал

Самец орангутанга столько гама.

Вторую клетку кто-то передал

Для Трольмана – смердящего цыгана.

 

Эксперимент научный в эти дни

При всех устроил некий физиолог.

Из уст в уста порхание болтовни

Перелетало, как зарничный сполох.

 

Того орангутанга в спину, грудь

Иголками и копьями кололи.

Вас, герр учёный, жалил кто-нибудь

Когда-нибудь визжали Вы от боли?

 

Вас клеймовали огненным тавром,

Как этого самца спокойно, рьяно.

Иль щекотали пишущим пером,

Тревожа заживающие раны?

 

Заворожённо ржал берлинский свет

И в шутках состязались пустомели,

И погашали звёзды сигарет

Об тело осквернённого Рукелли.

 

И вот когда рассверепел самец

И разодрать готов был всех на свете,

То опыту приблизился конец

И Трольмана впихнули в лапы смерти.

 

Зверьё кричало, словно стадион,

И билось об заклад с охотой явно,

Как долго сможет биться чемпион,

В железной клетке против обезьяны.

 

Но все пари там оказалось зря –

Вдруг обнялись противники сквозь гомон,

Увечья представляя, как друзья,

Не сдерживая слёз, один другому.

 

Ничтожным мир, где правит чистоган,

Предстал пред ними, взявшимся за плечи.

И обезьяна эта, и цыган

Всей своры оказались человечней.

 

Что ж Вас тогда не поразил инфаркт,

Чтоб сдохли вы всей сворой индивидов!

Вы не заметили меня, мой милый Штарк

А я вас видел, и прекрасно видел.

 

– Молчи! Утихни, шелудивый жид!

Конвой, щенков ведите в сектор газа!

Терпел я слишком долго, Гирш Гольдшмит

И оскорбленья Ваши, и отказы.

 

– Вы вновь не уяснили ни на грамм

Мою категорическую повесть:

Там, где цыгану плохо, я – цыган,

Где муторно литовцу, я – литовец.

 

Где мучатся евреи, я – еврей

И белорус, где гнобят белоруса.

И чем страшней индусу, там острей

В себе я ощущаю кровь индуса.

 

Я – ассириец, грек, и сакс, и галл,

Хоть мракобесы ныне правят балом.

И только там, где правит каннибал,

Я никогда не буду каннибалом!

 

6.

 

Вниманье, друзья! Я прошу быть чуть-чуть потише!

Становимся в строй по четыре один за одним.

Откуда, Самуил, ты слово «газваген» услышал?

Я не знаю, что оно означает, Рувим.

 

Возьмитеся крепко за руки: девочка и мальчик.

Давид, ты вновь у Вирсавии бантик содрал?

Не лезьте на клумбу – вы так георгины сломаете!

Акиба, бросай на песке рисовать интеграл.

 

Я вам предлагаю игру в знаменитых пиратов:

Спокойно нам надо дойти до своего корабля…

Как «где корабль»? Ты напротив не видишь фрегата?

Вон мачта курится трубою. Лево руля!

 

Садимся спокойно на лавки в затопленный трюм,

И люки задраенные не испугают нас.

Я всем позволяю поспать. Что ты плачешь, Наум?

Не плакать, пираты – такой капитана наказ!

 

А чтоб веселее нам было, послушаем сказку.

Я только что вспомнил чудесный потешный рассказ.

Про что тот рассказ?  Так и быть, расскажу её в красках.

Не хныкать, пираты, а то заберёт дикобраз.

 

7.

 

В дальних странах, в дивных видах,

Где на рыбах пеламидах

Забавляются ставриды,

Разъежаючи верхом,

Где взрастают пирамиды

Ледниками Антарктиды,

С неба падают болиды,

Припорошенные мхом.

 

Есть на море дивный остров,

На каком живётся просто,

Там гуляют лирохвосты

И гнездится альбатрос.

Даже бешеным норд-остам,

Что зимой гуляют хлёстко,

Недоступен этот остров,

Чудный остров Абрикос.

 

На раздольном Абрикосе

Жил весёлый броненосец,

Слово «жил» беру в вопросец,

Танцем жил, счастливый, он.

Вместе с ним скакали лоси

И металися колосья,

Если он на сенокосе

Хороводил котильон.

 

…Тихо, смелые корсары!

Только что уснула Сара.

Танцевала капибара

Под петуший перепев.

Барсуки и ягуары

Разбивалися на пары,

Не будите Елизара,

И Натанчик засопел.

 

Что молчите? Иль плохая

Сказка, что я вам слагаю?

Вот дыхание стихает:

Нет ни смеху и ни слёз.

Спит Якуб, упала Хая.

Калачом свернулся Хаим.

Утомились все…Лехаим,

Вкусный остров Абрикос.

 

Ну, лежите, и пусть снится

Вам прозрачная криница,

Над какой поёт синица,

Выкликаючи весну.

Боль прошла, как небылица,

Одинокою зарницей,

Предо мной туманность мглится…

И я с вами отдохну…

 

8.

 

Нет, не отходит минувшее в недра Придонья,

Так и мы все, словно дым от костра, не сникаем.

Что ты стоишь, современность, при Армагеддоне,

Якобы Каин?

 

Что ты молчишь безнадежно у скучных костёлов,

У синагог опустевших, часовен забытых.

Словно вцепился в порожнее вымя подтёлок.

Это в убыток.

 

Что твои щёки залило румянцем смущенье?

Как ни стыдись, а совести больше, чем ты, не нагадишь.

По-над землёю, израненной злобой и мщеньем,

Катится кадиш.

 

«Шма Исраэль!» возлетает на крыльях обильно –

Бусы простые не переносят метафор!

А – ни пригорка на мёртвой земле, ни могилы,

Лишь кенотафы.

 

Кадиш уносится ввысь одиноким оленем,

Словно печная труба дымится чёрною тканью.

И колесом гортанных слов и речей каменья

Грохочут по камню.

 

Может, желаешь ты тайно вернуться в начало

Давних годов, где любви мы и счастья алкаем.

Печь крематория смолкла давно, одичала.

Смолкнем. Лехаим!

 

Перевод осуществлен 20 – 30 октября 2020 г.

 

*За поэму автор удостоен Национальной премии Государства Израиль.

Прочитано 338 раз Последнее изменение Пятница, 13 августа 2021 11:16
Другие материалы в этой категории: « «Паэты планеты»: Чаканне новых кніг